Чтение онлайн

И все же, несмотря на склонность к бесконечным повторам и страшно бесившую Гийома привычку Пьера Рузо доедать «Кабеку» до последней крошки, молодой человек питал к боссу самые глубокие чувства — еще более глубокие, чем к его супруге. В парикмахерской работалось с удовольствием, а недельного жалованья вполне хватало, чтобы откладывать на мопед. Так что спустя два года, когда Гийом пересчитал монеты, скопившиеся в старой ночной вазе, верой и правдой служившей вот уже четырем поколениям Ладусетов, он понял, что скопил достаточно.

В следующий же выходной Гийом на попутке отправился в Перигё — ближайший к ним большой город. Весь обратный путь юноша трясся от страха пополам с неуемным восторгом. Добравшись до дома, он тут же принялся драить мопед, хотя тот и так сиял точно новый пятак. Первым человеком, кого Гийом пригласил опробовать свое приобретение, была Эмилия Фрэсс. Сперва парочка неуверенно прокатила по Рю-дю-Шато, четыре ноги, боязливо свесившись, скребли землю. Но уже после памятника «Трем жертвам нацистских варваров, расстрелянным 19 июня 1944 года» мопед заметно прибавил ход, ноги подогнулись, и молодые люди стрелой вылетели из деревни, скаля от страха зубы, обдуваемые до сухоты встречным ветерком.

Единственным разочарованием Гийома Ладусета, когда они мчались вдоль кукурузных полей, было то, что ему так и не удалось всецело сосредоточиться на обвивших его бедрах Эмилии Фрэсс. Волосы — мать все же заставила ее отрастить их — развевались позади них, точно желтый ковер-самолет, пока Эмилия не обернулась посмотреть вслед удаляющейся деревне. Ее локоны облепили лицо Гийома, закрыв обзор. Взлетев на кочку, парочка испустила отчаянный вопль вроде тех, что следуют за внезапным осознанием, что сейчас будет больно. В итоге Эмилия отделалась синяком на челюсти, приземлившись поверх своего спутника с разинутым от ужаса ртом. Самой же серьезной раной Гийома была ущемленная гордость: мало того, что пришлось как-то объяснять свою хромоту, так еще и на щеке, вместо первого поцелуя, навечно запечатлелся след от укуса.

Смерть отца мадам Ладусет явилась для односельчан неожиданностью. Были, правда, и такие, кто тешил себя надеждой, что день этот все же наступит, причем скорее рано, чем поздно, поскольку старик все чаще забывал надевать штаны перед тем, как выйти из дома, — зрелище, вселявшее ужас не только в женщин, особенно в ветреную погоду. Последний раз Гийом навестил деда за день до смерти, искренне удивляясь, что даже в двадцать четыре внуку по-прежнему нельзя приближаться к дедушкиной смоковнице. По объяснению мадам Ладусет, дед до сих пор не простил ему того раза, когда пятилетний Гийом обнаружил спрятанные от него ножницы, вскарабкался на стремянку и отчекрыжил все до единой ветки, так что понадобилось добрых семь лет, прежде чем смоковница вновь смогла плодоносить.

Дом отошел к мадам Ладусет, которая хоть и обожала сына даже больше, чем своего бесценнейшего супруга, однако тут же предложила Гийому переехать туда. Ибо храпы юного парикмахера, выплыв из раскрытого молодого рта и прокувыркавшись по полу спальни, прокатывались под дверь, проходили сквозь набитую волосом дикого кабана подушку от сквозняка, скользили через прихожую, с грохотом скатывались по крутым деревянным ступенькам и, обогнув два угла, проникали сквозь толстую каменную стену спальни мадам Ладусет с висящим на ней образом пресвятой Богородицы. Мсье Ладусет утверждал, что способность их отпрыска мирно спать, издавая столь ужасающий звук, уходит корнями в раннее детство, когда неугомонная мать поминутно нарушала сыновний сон, дабы удостовериться, что малыш еще жив. И когда Гийому стукнуло пять лет и три месяца, матушка его, к бесконечному своему ужасу, обнаружила, что сын завел привычку спать на спине, вытянув руки по швам и не шевелясь.

— Точно мертвец в гробу, — причитала она, обращаясь к мужу.

Гийом Ладусет с радостью перебрался в дом деда, прихватив с собой лишь фамильную ночную вазу с накопленными сбережениями да красный диплом Академии мастеров-парикмахеров Перигора в деревянной рамке. Внезапно познав свободу, о существовании которой он даже не догадывался, Гийом оставлял грязную посуду до следующего утра, заглатывал «Кабеку» пачками и расхаживал нагишом. Когда Пьер Рузо заметил непривычную молчаливость молодого помощника, то решил, что Гийом все еще скорбит о покойном деде. На самом деле Гийом Ладусет ни разу даже не всхлипнул, поскольку никак не мог поверить, что вот сейчас не откроется дверь и старик не войдет в родовое гнездо в одной лишь рубашке, после чего его придется метлой гнать наверх за штанами. По-настоящему Гийома угнетало нечто совсем иное: молодой человек твердо решил вложить скромное наследство в собственную парикмахерскую, но не знал, как сообщить неприятную новость любимому боссу. В конце концов помощь неожиданно пришла в лице Франсин Рузо. Как-то за обедом Франсин поинтересовалась, почему Гийом не доедает кролика в черносливе, и тот ответил, что унаследовал кое-какие деньги, но никак не может решить, что с ними делать. Реакция последовала незамедлительно:

— Чего тут думать? Ты должен открыть собственную парикмахерскую. Правда ведь, Пьер?

Расправившись с остатками «Кабеку», Пьер Рузо глубокомысленно заключил:

— Это мечта любого парикмахера. Это — и еще одно: чтоб в его кресле никогда не сидел клиент, у которого на ушах волос больше, чем на голове.

Суммы, оставленной внуку покойным дедом, было явно недостаточно, чтобы купить помещение, оборудовать его креслом и раковиной и обеспечить Гийома жалованьем на первое время, пока бизнес не встанет на ноги. Однако решение вскоре возникло само собой, и до трех часов ночи Гийом лежал на спине без сна, потирая ладонями простыню, — сердце сжалось от возбуждения точно зеленый грецкий орех, ступни колыхались вперед-назад, а мысли скакали как сумасшедшие, пытаясь охватить все, что необходимо для превращения в парикмахерскую дедовой кухни.

Благодаря помощи лучшего друга, булочника Стефана Жолли, привыкшего ворочать увесистые мешки с мукой, много времени это не заняло. Первым делом друзья пристроили еще одну маленькую кухоньку к задней части дома, а затем удлинили имевшуюся. Для начала Гийом Ладусет заказал всего одну раковину — о расширении можно было подумать и позже — и черное кожаное кресло той же модели, что и в парикмахерской Пьера Рузо. Дидье Лапьер, деревенский плотник, установил против зеркала вдоль стены скамью, для которой мадам Ладусет сшила подушки. Сын, правда, быстренько убрал их с глаз долой, дабы не шокировать клиентов оборочками.

Рядом с окном появились полки, где должны были разместиться товары, которые парикмахер надеялся продавать для увеличения прибыли. Битый час Гийом аккуратно расставлял и раскладывал баночки с лосьонами, расчески, шампуни, коробочки с бритвами, накладные баки, помазки, тоники для волос и карандаши для подкраски седых усов. Закончив, он отступал на пару шагов, склонял голову набок, оценивал результат — и начинал все сызнова.

Если Эмилия Фрэсс была первой любовью Гийома Ладусета, то парикмахерская стала второй. Дела пошли в гору довольно быстро, и уже через пару месяцев на скамье по субботам сидело не менее трех человек. Не все из них, правда, являлись клиентами. Некоторые заходили просто погреться, а кое у кого даже хватало наглости заскочить предварительно в бакалею за пачкой печенья «Пти Борр Лю», чтобы почувствовать себя вроде как дома. Давя в себе раздражение, Гийом терпеливо сносил горы крошек, со временем находивших дорогу в его дешевые кожаные сандалии, поскольку благодаря толчее на скамье складывалось впечатление, что парикмахерские услуги пользуются повышенным спросом, а что может быть лучше для бизнеса. Привычка сельчан торчать в доме Гийома никуда не девалась и с приходом весны — они заскакивали под предлогом пересидеть дождь. Летом же прятались от жары, покрикивая на каждого входящего, чтоб закрывал дверь и не впускал знойный воздух, непрошеным гостем рвущийся с улицы. Когда дел становилось невпроворот, парикмахер прогонял бездельников, и те разбегались, словно стадо диких козлов. А иногда бывало и так, что, к своему огромному огорчению, Гийом заставал то одного, то другого в гостиной — задравши ноги на столик, наглец смотрел в телевизор — или в туалете, на унитазе, с его любимыми комиксами о приключениях Счастливчика Люка в руках.

Гийом Ладусет никогда не забывал того, чему его научили в Академии мастеров-парикмахеров Перигора, особенно слов из «Руководства по парикмахерскому искусству» (издание второе, переработанное и исправленное). По утрам, прежде чем спуститься по лестнице, Гийом удостоверялся, что он по-прежнему являет собою Живой Пример. Опорожнив мочевой пузырь, парикмахер не покидал ванной до тех пор, пока его волосы и усы не представали во всем их великолепии, достаточном, чтобы пробудить в клиентах желание выглядеть точно так же. Предметом особенной гордости Гийома Ладусета был его знаменитый начес «волна». Дважды в неделю, вымыв голову и нанеся лосьон для укладки, Гийом аккуратно приставлял палец к волосам, формировал с помощью расчески гребень, а затем повторял процедуру вокруг головы. Три свои вариации Гийом называл «трубадур», «помпадур» и «амбассадор». И хотя спрос на них был, мягко говоря, не очень — большинство клиентов противились необходимости надевать сеточку для волос, пока те сохли, — парикмахер испытывал немалое удовлетворение просто от осознания того, что такая услуга доступна любому, стоит лишь пожелать.

После начального всплеска интереса со стороны односельчан бизнес постепенно вошел в колею и приносил плоды более двух десятилетий: клиенты захаживали раз в четыре недели, соблазненные парикмахерской мантрой о том, что «истинному джентльмену стрижка ни к чему». Годы шли своим чередом, и мало-помалу у Гийома скопилась пусть небольшая, но весьма любопытная коллекция парикмахерской утвари, добытой на бесчисленных блошиных рынках в соседних деревеньках и городках. Среди безвкусных и неоправданно дорогих безделушек Гийому посчастливилось откопать несколько старых мисок для бритья с полукруглым вырезом под шею. Он также приобрел набор деревянных шариков, что закладывались за щеку для облегчения процедуры. Были там и медные щипчики для усов, которые после нагрева создавали изумительнейшие завитки, и целый арсенал опасных бритв — в том числе и его любимая, с перламутровой рукояткой. Свою коллекцию Гийом с гордостью выставлял на столике в переднем углу парикмахерской — дань уважения ремеслу, чьи представители некогда были в большой чести, и до 1637 года именно им поручалось решать такую престижнейшую из задач, как кровопускание.