Свеченье слов
Шрифт:
С одной стороны, возможно, прав критик, считавший, что «на периферии Прокофьеву было намного комфортнее», а «отсутствие амбиций объясняется, наверное, тем, что некоторым художникам очень хорошо в изобильных культурой странах» [Дьяконов 2010: 15]. Но думается, что нет ничего более далекого от «комфорта» и «культурного изобилия», чем трагический и прекрасный мир художника Олега Прокофьева, который теперь наконец открывается читателю в своем поэтическом воплощении.
Илья Кукуй
Чем больше вчитываешься в стихи Олега Сергеевича Прокофьева, тем больше хочется к ним возвращаться снова и снова. Открытия в них встречаются на каждом шагу. Поэт в каждой строке открывает мир для самого себя, желая поделиться, прежде всего с самим собой, в словах, тщательно отобранных и бережно прилаженных друг к другу таким образом, что нечто похожее на прозу неожиданно обращается в поэзию, точно так же, как некий набор звуков и ритмов в руках композитора вдруг обращается в музыку. Тот из нас, кому посчастливится прочесть и вникнуть в его строки, невольно поставит себя на его место и незаметно окажется внутри его поэтического мира. Можно взять наугад любое его стихотворение, и мир, который, казалось, мы так хорошо знаем, мы увидим совсем другими глазами – его глазами, например:
деревья не хотели меня узнаватьхотя в квартире моего сердца занимали гостинуюстрижи летели так низко что задевали мое самолюбиесмеясь надо мной козел шумной струей приветствовал менягусеница брезгливо выгнула шубку девочкив которую я был влюблен в школебыло пусто и чудноВ этом мире, похожем на сновидение, лес становится гостиной в квартире, которая умещается в сердце поэта; низко парят стрижи, своими крыльями задевая не что-нибудь, а его самолюбие; над ним смеется козел, шумно опорожняясь, а брезгливо выгибающаяся гусеница одета в шубку школьницы, в которую он был когда-то влюблен. И этот насыщенный диковинными образами, почти что сказочный мир вызывает у поэта одновременно чувство пустоты и чуда.
Поэзию он видит везде и во всем, даже в самом себе: «Я – это поэзия, заполнившая меня и повторяющая меня наизусть», – так он пишет в своей «93-й прозе». И каждая деталь этого мира превращается в его собственные стихи:
мои стихи лежат повсюдутолько собирайвот онихотите?..И понимая, что, кроме него самого, до них мало кому есть дело, поэт в конце того же стихотворения иронически восклицает:
…благодарю за невниманиея развлекусьпод видом словпока звенит пространствои время горитхорошо бы проснутьсяза морем случаягде происходит улыбкаа больше ничегоНа вопрос о смысле поэзии Олег Прокофьев отвечает скорее отрицательно, сравнивая стихи с дикими цветами, до которых случайному прохожему нет дела:
стихи не знают смыслаони как дикие цветырастутна удивление прохожихстремящихся путем толпы…И всё же смысл в них есть, но он так глубоко запрятан, что до него практически не докопаться – как в том же стихотворении:
смыслкак в лепесткив себя завернутон прячет сам себяи с лепестками облетаетДругой вопрос – как поэту избавиться от подражания и стать независимым, то есть самим собой? Вот и рецепт:
опустоши себя как ведроболезненно ототри от своей неподвижностивсякий жестпрочь излишки мудростифарс гармонияпоза ритмсторонись чужих стиховникаких облаков внутрини звездсегодня репетиция себяНо, кроме стихов, есть еще музыка, живопись и скульптура – ими переполнена его поэзия, ведь он – сын великого композитора и сам музыкант, играющий на флейте, а также художник и скульптор по призванию. Так, многие его стихи можно охарактеризовать как музыкально-поэтические пейзажи:
в сельской церквушкенастой тишины таковчто фразы виснут как бирюлькии образуют фриз чудовищс хвостами общих местшероховатая стена паузрасписана фреской молчаниягде ангелы дуют в трубыи музыка слышнаили нетили:
как флагза полосою нежнойполе желтоес наклейкой голубой в концехором поднятые руки верноподданных деревьевпатриотических ворон восторгславят холодную эруосени струится вырождениепод флейту всепрощающей зимыПрижизненной славы практически не испытав, он смотрит на нее с ужасом:
приснилось мне что вдругна чай заходит славас длинным дурацким ножоми режет меня на славупестрым глаза лохматитзашивает суровой ниткойбросает в море к рыбамчто кивают ракам отрыбистосмотриопять падла дрейфуетНо больше всего его занимает собственная смерть – от нее не увернешься, как ни старайся:
придумал я немало ухищренийчтоб смерть свою обманом обойтиона же скрылась за спиноюи тень ее огромная как небобыла как колоссальный раб…Что такое смерть – человеку понять невозможно, но попытаться это осмыслить – необходимо:
не житьэто быть в другом местеа кто знает где?камни от знания каменеютвода от невежества течетя заглянул в дыру себяужас наполнил меня как водадо краев дыханиято жизнь быласильней всегоокаменелостью трещала оболочкавоспоминание хлюпало как кочкароза по-прежнемусощурив бесчисленные лепесткипонимающе пахла собойОн видит будущее как землю без человека – спокойно, без эмоций, просто констатируя факт:
насекомые унаследуют планетужужжащую поверхность льдавытряхнутые сундуки душпропитают туманы как гарьпалящее презрением солнцедекорацией прикроет драмуза ненадобностью зрителяРодившийся во Франции и многие годы проживший в Англии, он то и дело возвращается мыслью к России, где проходило его становление:
с точки зрения 100 000 летроссия не бог вестьчто относительно россиину чем я не козявкав моей жизнимгновение это пустякно через него я постиг щемящую мысльчто без меняэти 100 000 летне стоят и выеденного яйцаили:
путь россиянина труденон идет колокольным звономоткрывает вид на себячерез форточку в тюремный дворгде зеленого неба клочоксияет как новенький доллар