Чтение онлайн

— Ладно, — говорю я, и одутловатое лицо Ассира расплывается в улыбке.

— Сейчас я постелю, — говорит он. — Тебе с краю или у стены?

— У стены.

— Поближе к цветочкам? Я иногда срываю их и дарю.

— Кристине?

— Да, — говорит Ассир.

— Значит, не все быльем поросло.

— Медленно оно растет.

— Былье-то?

— Былье…

— А я ее видел… когда меня гнали по местечку. Она даже заступилась за меня.

— Кристина — добрая, — говорит Ассир. — Обо мне не вспоминала?

— Вроде бы, нет.

— Ложись.

— А ты?

— И я лягу.

Я забираюсь в постель и жду, когда разденется Ассир. Но он не спешит. Сидит на краю кровати и думает о чем-то.

О чем? О Кристине?.. Каждому человеку есть о чем подумать. Даже полицейскому… Хотя какой Ассир полицейский? У него же, кроме плетки и голубой повязки на рукаве, ничего нет. Ни осанки, ни мундира… Да и мысли у него не полицейские, как у нашего Гедрайтиса.

— Ты не стесняйся, — говорю я.

— Чего?

— Ложись с повязкой.

— Чудной ты, Даниил! Чудной!

Ассир снимает повязку, раздевается и укладывается рядом со мной.

— Ты не толкаешься во сне? — спрашивает он.

— Не толкаюсь.

— А я толкаюсь.

— Толкайся!

— Странно, — говорит Ассир. — Но я перед сном всегда вспоминаю маму. А ты?

— Я? Бабушку.

— Бабушку я не помню, — говорит Ассир. — А у мамы были очень красивые волосы… Всегда седые… Когда-то… мне было десять… я взял ножницы, подкрался к ней и хотел ее остричь…

— Зачем?

— Чтобы у нее выросли другие… Обыкновенные… Как у молодых…

— Тебя побили?

— Нет. Мама забрала ножницы, спрятала в комод и сказала: «Ничего, Ассир, не изменишь»… Только сейчас я понял, что она имела в виду.

— Что?

— Не ножницы… Совсем не ножницы, Даниил.

Голос его глохнет. Он откидывает руку на подушку, как будто сдается в плен сну, воспоминаниям и еще кому-то, незримо присутствующему в комнате, не то судье, не то соглядатаю.

— Неужели они возьмут Москву? — вздыхает он. — Уж лучше русские, чем немцы…

— Враг будет разбит. Победа будет за нами, — говорю я.

— Откуда это? — поворачивается ко мне Ассир и удивленно смотрит мне в рот.

— Откуда?

Нет, о Пранасе я ему не скажу. Все-таки Пранас — подпольщик, а Ассир, хоть и жидкий, но полицейский.

— Откуда? — повторяю я его вопрос. — Из священного писания… Служка Хаим…

— Этот служка тебе совсем голову задурил. Спи!

Я закрываю глаза.

— Ты хоть парочку мне оставь, — снова начинает Ассир.

— Чего?

— Цветочков. А то я тебя знаю: все для нее посрываешь. Все.

Как быстро Ассир засыпает!.. Руки по-прежнему откинуты на подушку, холеные, без мозолей и ссадин, с четкими, переплетающимися линиями. Бабушка умела по ним гадать.

— У тебя, Даниил, — говорила она, — очень хорошая линия, и ведет она далеко.

Куда ж она, моя линия, ведет? На улицу Стекольщиков? А дальше?

Ровно, как тесто в печи, вздымается грудь Ассира. Ну и волосат же он, ну и волосат!.. Все мы произошли от обезьяны, уверяла Юдифь. Не знаю, как мы, но Ассир — точно…

Странно… Мы с ним в одной постели… и нет между нами ни мясной лавки Гилельса, ни его кирпичного дома. Только маленький неощутимый просвет шириной в голубую нарукавную повязку.

Я поворачиваюсь к стене.

Я срываю первый цветок на тонкой трепетной ножке.

— Это тебе, Юдифь, — говорю я.

— Спасибо, — говорит она.

— Хочешь, я тебе еще сорву.

— Хочу.

И я хожу по бумажному лугу, и срываю один цветок за другим.

— Как они обворожительно пахнут! — радуется Юдифь. — Ты очень… очень хороший… Я люблю тебя.

— И я люблю…

Во сне стонет Ассир.

— Будь моей женой, — говорю я.

— Хорошо, — говорит Юдифь.

— Хорошо, — говорю я. — Хорошо.

Рука моя шарит по обоям, я что-то шепчу, шепот горячит кровь, тело мое звенит, и звон его некуда спрятать — тесна для него кровать и комната, и улица за окном, и вся земля от края и до края…

— Ты где ночевал? — встречает меня дома служка Хаим.

— У Ассира.

— Так я тебе и поверил. Я знаю, где в твоем возрасте ночуют… Ох, Даниил, Даниил!.. Погубит тебя твоя плоть. Погубит…

— Я был у Ассира… Сына мясника Гилельса… Он сейчас полицейский…

— Зачем тебе полицейские? Полицейские евреям не нужны… У нас, Даниил, один полицейский — господь бог. Он нас и карает, и бережет… Объявился Лейзер, пропал ты. А что мне делать?.. У меня сердце разрывается…

— Лейзер объявился?

— Ты угадал… Подбил его все-таки Менахем Плавин. Уговорил… И скрипку для него достал… на ней, говорит, мальчик играл… мальчика нет, а скрипка осталась… Он жив, пока она поет, сказал Лейзер… И согласился… Вчера весь день истязал свои пальцы. Взял у Сарры иголку и давай их колоть… Колет и приговаривает: проснитесь, сволочи… На левой руке вроде бы три пальца проснулись, а остальные спят…

— Он их когда-то лозой сек.

— Помяни мое слово, Даниил: господь их все разбудит.

Хаим был необыкновенно возбужден. Он весь лучился от радости, от сознания исполненного долга. Перемену в жизни Лейзера он приписывал себе — кто как не бог надоумил свадебного музыканта взяться за скрипку, ну а бога-то просил не сам Лейзер, а он, служка, его поверенный на земле.

— Это еще не все новости, — делясь своей радостью, сообщил Хаим.

— Что еще?

— Наконец-то у нас есть раввин. Слава тебе господи! Настоящий раввин… Не самозванец… Из Укмерге…

— Укмерге — большой город.

— Правда, он пока без бороды… Но борода — не ум. Борода растет.

— Ему, что, подпалили ее?

— Нет, — сказал служка. — Он сам ее постриг, чтобы его не узнали… Три месяца он к нам добирался и добрался, наконец. Я вижу, тебя это не радует?

— Если это радует вас, считайте, что это и моя радость… А еще какие новости?

— Я достал два савана, — неожиданно промолвил служка Хаим.

— Два савана? Зачем?

— На случай облавы. Сейчас я тебе их покажу.