Чтение онлайн

Чьи-то ласковые, чуткие руки приподняли мою голову, уже не раскалывающуюся, а ноющую от боли, и я почувствовал, что в пересохший рот, капля за каплей осторожно полилась сладкая животворящая жидкость. Я попытался открыть глаза, но веки уперлись в тугую повязку, плотно облегавшую верхнюю часть лица. Жажда до конца не отпустила меня, когда мою голову осторожно опустили на мягкое ложе, и ласковые пальцы упорхнули так же неслышно, как и появились.

– Кто ты? – простонал я, но ответа так и не дождался: то ли его не было вовсе, то ли я вновь провалился в глубокий омут беспамятства.

Второе мое пробуждение было более явственным и длительным. Я снова очнулся от прикосновения знакомых чутких пальцев, но повязки, пеленающей мою голову, на сей раз не было, и постепенно я различил голубые глаза в обрамлении русых локонов.

 – Снега! – Выдохнул я и тут же понял всю нелепость своего восклицания.

 – Тише, тише, тебе нельзя разговаривать, – молодая женщина улыбнулась и, оставляя меня одного, оглянулась перед выходом из просторной землянки, – спи, я скоро навещу тебя.

Первые дни я ни о чем не думал и ни о чем не спрашивал – просто ждал ее прихода, ждал целебного напитка, порции которого возрастали с каждым новым приемом, увеличивая минуты моего бодрствования, ждал прикосновения теплых нежных пальцев и приближения голубых бездонных глаз, в которых тянуло утонуть без всяких попыток на спасение. Но силы возвращались, и возвращалась прежняя жизнь со своими сплошными вопросами и тайнами. «Спасся ли Рюрик? Не ошибся ли я, поручив его Веселу, ведь он и Вадим подверглись приступам злочастной болезни именно после ночлега в Сожске? Что с Горысом и Степаном, и где, наконец, нахожусь я сам? »

 – Кто ты? – повторил я свой вопрос через несколько дней, проведенных в блаженном безмолствовании голубого тепла и заботы.

 – Ната.

 – Ты живешь среди этого дикого, беспощадного народа?

 – Он не дикий, он просто очень любит свою землю и свободу.

 – Почему же тогда он напал на нас без всякой причины? – мне почему-то не хотелось считать ее представительницей этого воинственного племени.

 – Но ведь вы шли, чтобы захватить наших женщин и увезти их далеко за море.

 – Кто тебе так сказал?

 – Ты много хочешь знать.

 – Со мной до конца оставались два доблестных война.

 – Их раны намного серьезнее, чем у тебя, им придется долго ждать возвращения к полноценной жизни.

 – Ты заботишься и о них?

 – Да.

 – Мне кажется, ты не истинная дочь своего племени.

 – Спи, хватит на сегодня, у нас скоро будет время поговорить о многом, что интересует тебя и надо знать мне. Кстати, – ее глаза потеплели еще больше – как твое имя?

 – Свенельд.

 – Све-нельд – по слогам протянула она, – звенит как колокольчик,– и, по привычке, оглянувшись у выхода, добавила, – ты храбрый муж, не беспокойся о себе, мы умеем ценить отвагу врагов.

 – Я не враг тебе! – выкрикнул я, испугавшись, что она не услышит.

 – Верю, – донесся до меня ее спокойный голос.

Во время моего лечения я видел только Нату, и у нас с ней установились странно-доверительные отношения. Мы рассказывали о себе безоглядно и с радостным облегчением то, что не доверяли никому, замечали малейшие перемены в нашем настроении и, догадываясь, чем они вызваны, с нетерпением ждали новых встреч, но в нашем общении присутствовала и некая сама собой образовавшаяся граница, переходить которую мы не решались. Для нее это был Рюрик и его первостепенная цель – создание объединенной державы, для меня – гибель дружинников, по наущению человека, несомненно, ей близкого и уважаемого. Странным для меня было и то, что впервые так открыто я общался с женщиной и не испытывал никакого неудобства. Может быть, мы видели друг в друге всего лишь лекаря и больного, может быть, боги с первой встречи посеяли между нами семена благоухающих цветов, пленительный нектар которых пьянил нас все больше и больше. Мы легко могли бы перескочить и к запретным темам, но не знали, чем все закончится – полным доверием или полным разрывом – и предпочитали пока не рисковать.

Народ, пленивший нас, называл себя шехонцами и издавна жил на берегах вялотекущих рек, зыбучих болот и дремучих лесов. Весной реки широко разливались, и в речной пойме гнездились тучи уток, а рыба шла на нерест так, что вода кипела и пенилась от огромных щук и судаков, словно во время морского прибоя. Трава в низменных долинах, когда вода отступала, вырастала в человеческий рост, и в шехонских семьях было принято держать не по одной корове. Большинство мужчин занимались охотой на кабанов, бобров, лосей, зайцев, волков, лис, но медведи жили беззаботно и беспечно, разоряя коровники, хранилища с овсом, а иногда наведываясь и в человеческие жилища. Шехонские охотники не боялись грозных лесных хозяев, просто медведь с незапамятных времен почитался как прародитель племени, и охота на него была запрещена.

Шехонцы уходили в леса, если приближался богатый и хорошо охраняемый обоз, что случалось нечасто, или встречали путников радушно и хлебосольно, если видели их малочисленность и нужду, но всегда предпочитали хранить в тайне зыбкие проходы среди топких болот, защищавших их лучше каменных замков и крепостей. Только немногим воинам разрешалось покидать пределы тщательно охраняемой территории, используя древние, едва заметные проходы в гнилой топи. Зимой, когда болота замерзали, шехонцы старались жить еще тише и неприметней, но в случае нежданной опасности они могли быть жестоки и беспощадны, в чем я смог убедиться на собственном опыте.

Я узнал, что Ната действительно не была родной дочерью своего племени, хотя и переняла у него характерные черты, ставшие неотьемлимой частью ее свободолюбивой и гордой натуры. Как-то много лет назад, поздней осенью, к берегу обмелевшей Согожи прибило допотопный из четырех бревен плот, на котором сидела, свесив ноги в воду, голубоглазая девочка со спутанными грязными волосами и рыбной чешуей, прилипшей к костлявому полуголому тельцу. Нерешительно переставляя свои худые ноги-палочки, она подошла к столпившимся на берегу незнакомцам и протянула раскрытую ладошку с тускло блестевшей на ней чудом сохранившейся золотой монеткой, внятно выговаривая единственное слово – «нате». Позже ее так и прозвали – Ната. Девочку приютил немногословный охотник-бобыль, добившийся права свободно по тайным тропам покидать шехонскую территорию и так же свободно возвращаться в родные места. Ната стала его приемной дочерью, научившись вести нехитрое хозяйство, а, повзрослев, – успешно охотиться и владеть оружием. Отец никогда не распространялся о продолжительных отлучках, но и не расспрашивал Нату о тайне ее появления на берегу Согожи.

«Ты действительно ничего не помнишь о своей жизни до появления у шехонцев?» – спросил я ее. «Нет», – прозвучало в ответ, но я впервые почувствовал крупинку лжи в категоричности короткого отрицания.

Когда я встал на ноги, мне разрешили покинуть мрачную землянку. Снаружи во всю господствовала весна. На деревьях появились первые клейкие листочки, реки разлились, и прибрежные ивы оказались в темной воде, издали похожие на рыбаков, тянущих полноводный невод. За мной никто не следил, никто не донимал меня расспросами и никто не боялся, что я попытаюсь скрыться – единственно знакомый путь вверх по какой-то из рек был безнадежен изначально: на берегу не видно было ни одной лодки, а на тайно сооруженном плоту одному выгрести против стремительного весеннего половодья не представлялось возможным. Да и как бросить Горыса и Степана, до сих пор лежавших в беспамятстве и боровшихся со смертью.

Наконец, наступил день моей встречи с шехонским вождем. Он принял меня сидя на высоком отшлифованном временем каменном валуне и, несмотря на пригревавшее солнышко, на его плечи была накинута бурая медвежья шкура. В разновозрастной толпе охотников, рыбаков и ремесленников, окружавшей нас колышущимся полумесяцем, мелькали и молодые женские лица, что считалось недопустимым среди других племен, населявших землю русичей.

– По нашим законам ты можешь остаться с нами и быть таким же свободным как все мы; если же захочешь вернуться туда, откуда пришел – у тебя один путь – очиститься перед медведем. – Речь вождя была возвышенна и сурова, и все сородичи слушали ее, затаив дыхание, хотя ритуал выбора и слова, обрамлявшие старый обычай, наверняка, были знакомы им чуть ли не с рождения.