Сверхдержава
Шрифт:
Нельзя было больше медлить — путь только один. Ещё две дюжины ступенек вверх. Перед тем местом, где ступеньки расширялись, была небольшая квадратная площадка. Жак перебежал на другую сторону и увидел крепкое бетонное здание. За ним бежали ещё несколько мужчин. Барган сигналил, чтобы те стреляли по двери. Наконец дверь разлетелась в щепки. Жак выбил ногой оставшиеся доски, и взвод стремительно ворвался внутрь под грохот выстрелов и увидел в проходе женщину с обожжённым лицом. Он побежал к лестничному пролёту, его брат и остальные — за ним. Сквайр прикрывал тылы.
После короткой перестрелки удалось взять контроль над ситуацией. Тела погибших выбросили на улицу.
— Связист! — крикнул Сквайр. Тот тотчас же возник. — Свяжитесь с генеральным штабом и сообщите, что нам нужна поддержка с воздуха, которую они обещали предоставить! И немедленно.
Он повернулся к окну и взглянул на разношёрстные облака. «И куда же подевались эти проклятые SS-20?», — спросил он себя.
Тут к капитану поднялся Генри.
— Послушайте, капитан! Мой приятель, Лирой, отстал. Возможно, он ранен. Я вернусь и разыщу его, если согласитесь меня прикрыть.
— Нет. Тебя там застрелят. Уж извини. Оставайся здесь.
— Хотите отведать моей базуки? Мне в любом случае лучше вернуться!
— Приказываю оставаться на месте.
— И вы ещё называете себя офицером?
— Да, и я тот, кто отдаёт вам приказ оставаться на месте, ясно?
— К чёртовой матери! Лирой — мой товарищ!
— Что делать, мы тут все товарищи, Генри.
Один солдат вскрикнул и показал в сторону площади. С восточного угла подошли два танка и поехали им навстречу на большой скорости.
Сквайр в отчаянии посмотрел наверх.
— Да где же эти сраные бомбардировщики?
— Капитан, уходим, — сказал сержант. — Эти уродцы — последняя модель китайских танков. Мы их одобрили на прошлой неделе.
— Нужно кинуть несколько гранат на их пути!
— Слушаюсь.
Жак достал из-за пояса гранату, сорвал чеку и изо всех сил бросил её в первый танк. Это был отличный бросок. Граната попала под гусеницы и сразу же взорвалась. Танк вильнул влево.
Второй танк незамедлительно открыл огонь. Первый снаряд просвистел над крышей. В следующую секунду он разрушил здание рынка и разорвался на площади. Всё вокруг раскрошилось, как старый иссушенный пирог. Вниз посыпались камни и люди.
Через мгновение воздух смешался с кровью и пылью.
Вольфганг начал трансляцию из полуразрушенного номера лаосского отеля «Роял» в посёлке Уныа, надев по этому случаю камуфляжную униформу.
— Говорит Вольфганг Франкель с передовой линии фронта. Война началась, полилась кровь. Первые жертвы в этом неравном бою, хотя войска быстрого реагирования успешно штурмовали центральную площадь столицы Тебихай, а сейчас оккупировали Рыбачий спуск, «горловину» Тайбару. Выслано подкрепление — эскадрилья истребителей-бомбардировщиков основательно разрушила город. Один солдат ЕС погиб. Многие тайборийцы убиты, два вражеских танка выведены из строя. Подробности — в следующем выпуске.
«БЕЗУМЦЫ»: Извращённое общество.
Младенец, как существо примитивное, неспособен отделять своё «я» от окружающего мира. Он принимает хорошие (комфортные) вещи как часть себя, а неприятные (такие, как боль, отчуждение) относит к внешнему враждебному миру.
Первые годы жизни проходят в борьбе взаимоотношений с родителями, одним из них, либо их отсутствием. Ребёнок ещё плохо осведомлён о том, что происходит вокруг него. Начало познания, онтология бытия, однако, связаны с постепенным филогенезом, физиологической необратимостью: прорезается первый молочный зуб, молочные зубы выпадают, растут коренные зубы, больше приспособленные для плотоядных существ, позже — развитие половых желёз, рост волос на теле.
Все эти сложные процессы вне человеческого понимания, но влияют на ход мыслей: провоцируют то меланхолию Шопенгауэра, то несокрушимый оптимизм Махатмы Ганди.
Однако предвестники взросления для большинства (за редким исключением) лишь искажают восприятие действительности, в то время как в комплексе проникают во всеобщие концепции, создают общества, управляют цивилизацией.
Мы изобрели термин «цивилизация», чтобы отделить себя от внушающих опасения варваров и чужаков, которым объявляем войны, независимо от того, представляют ли они реальную угрозу.
Ребекка Стромайер вышла из издательского дома пораньше, поймала сло-мо и сказала водителю следовать на Кафедральную площадь. В этот осенний день башни Кёльнского собора взмывали в небеса, чуть подёрнутые инеем.
Ребекка была готова к внезапному похолоданию. Она оделась во всё чёрное: шубка из искусственного меха, длинная юбка, сапожки. Волосы цвета крыла ворона и тёмные глаза дополняли облик. Викторианский стиль по прошествии двух столетий снова в моде. Красавица была почти уверена: мужчина, что ждёт в соборе, сочтёт её неотразимой.
Подходя к старинному зданию, пережившему бомбёжку около века назад, Ребекка столкнулась с двумя американскими туристами, только что вышедшими из здания железнодорожного вокзала, находящегося неподалёку. Рослые, массивные, броско одетые мужчины заговорили с ней, возможно, пленившись красотой.
— Красавица, ты, часом, не американка?
— Нет, я местная. Европейская еврейка.
— Не имеет значения. Может, поужинаешь с нами сегодня?
— Не смогу, к сожалению. Прошу прощения.
— Слушай, а не расскажешь парочке озадаченных янки, как вам пришло в голову построить такой прекрасный собор рядом с вокзалом?
— Собор всё-таки немного его опередил.
Американцы с явным сожалением глядели вослед Ребекке, идущей к главному фасаду величественного здания. Заходя в Кёльнский собор, она представляла их беседу: «Еврейка — и в христианский храм?»
Внутри толпились люди — туристы, местные, с младенцами в рюкзаках-кенгуру и детьми постарше, некоторые с двумя и больше. Кто-то в оцепенении замер, всматриваясь в лики святых, расположившихся в мрачных каменных нишах и на стропилах высоко над их головами. Одни покупали открытки и свечи, другие молились.
Ребекка подумала, что в соборе ничего не меняется многие века — и до, и после появления железной дороги картина одна и та же. Чуть поодаль, у алтаря, проходила служба. Девушка стала тихонько пробираться вперёд, изучая церковные скамьи в надежде обнаружить человека, с которым была назначена встреча.
И вот он оказался прямо перед ней. Ребекка не сразу узнала его из-за тёмных очков, надетых для конспирации.
— Бекки!
— Олдувай!
— Хорошо, что ты здесь!
— Боялась, ты не придёшь!
— Неплохая проповедь сегодня! Давай немного послушаем. Проповедник — друг твоего отца, насколько я знаю, так называемый «Чёрный Архиепископ», Джонс-Симмс. Увлекаюсь проповедями в последнее время.
Олдувай не стал рассказывать, что, после того как его сестра повесилась, расстался с Робертой Барган и жил в уединении на балтийском побережье. Там его настигла новость о самоубийстве отца.
Олдувай и Ребекка задумывались о своей духовной жизни. Ребекка взялась редактировать текст небольшой книги Олдувая «Кого мы называем отцом?», которая взволновала её сердце. Из-за этого они и встретились. У бокового нефа Кёльнского собора Олдувай рискнул взять её за руку — нежную и гибкую. Крупный мужчина и стройная женщина устроились на скамейке, прижавшись друг к другу. Архиепископ отсутствовал на кафедре. Он был под алтарём, на нижней ступеньке, и беседовал людьми. Говорили о войне и отсутствии гармонии в мире.