Чтение онлайн

— Ну, это тебе показалось.

— Нет, не показалось! Вы меня с головы до ног оглядели. С презрением таким. А я понял, почувствовал, что вы хотели мне сказать: стиляга, мол, в нейлоновой куртке ходишь, нет для тебя ничего святого, человеческого горя понять не умеешь, пижон, фотограф…

— Ну, это ты преувеличиваешь, — смутился Завьялов.

— Нет, я правду говорю. Вы тогда ушли, а меня такое зло взяло! Почему, думаю, по какому праву? Я не стиляга, я институт с отличием окончил и пижоном никогда не был. Та куртка, если хотите знать, — моя первая хорошая вещь, я ее в комиссионке купил. А до этого у меня всего имущества — две пары брюк и один пиджак. Я без отца-матери рос, на стипендию жил…

— Погоди, погоди, парень, — мягко остановил его Завьялов. — Ну, может быть, мне тогда показалось, что ты как-то безразлично к моему делу подошел. Вот я и подумал: молодой человек, настоящего горя не испытал, а в глазах уже равнодушие…

— У кого это в глазах равнодушие? — с дрожью в голосе воскликнул Филонов. — Да вы хоть раз-то в них заглянули, в мои глаза? Вы на курточку мою глядели, а не в глаза! Вы просто так, с маху решили, что я ничего, кроме московских бульваров, не видел! А я, если хотите знать, в Верхоянске, у полюса холода целую зиму провел, снимки для журнала делал… А однажды меня ребята к металлической конструкции подвесили.

— Но за что же?

— Да я их сам попросил. Иначе мне первый поезд Буран — Тайгинск по-новому никогда бы не снять. Подумайте, сколько первых поездов наши фотографы за сорок лет Советской власти наснимали? Уже восприятие у читателей притупилось. А мне хотелось тот поезд так здорово снять, в таком ракурсе, чтобы он не был повторением… Эх, да что вам говорить! Понимаете вы теперь, почему я к вам пришел?

Завьялов молчал. Ему было стыдно.

— Ладно. Прости меня, не разобрался. Словом, теперь я все понял.

— Ах, опять ничего вы не поняли! Вам кажется, что я пришел, чтобы вас угрызение совести помучило? Чепуха все это! Мне радость вам хотелось доставить, понимаете, радость! Я, если хотите знать, сам бы в Тайгинск полетел, если б на то моя воля!

Некоторое время они оба молча сидели в тишине, нарушаемой только автомобильными сигналами, доносившимися с улицы.

— Когда я ее найду, — тихо проговорил Завьялов, — и привезу сюда, то позову тебя. Придешь?

— А как же!

— И мы посидим вместе, втроем. Был у меня еще один парень… Твоего возраста. Прийти напрашивался, только я его не позову.

— Почему?

— Долго рассказывать. А тебя позову. Хорошую ты выбрал себе профессию.

— Для меня редакция — вся жизнь. Эх, кабы побольше времени, если бы я был свободен!..

— Свободен!.. — тихо, как бы про себя, повторил Завьялов. — Послушай, — неожиданно спросил он, — а тебе хочется быть свободным?

— Что?

— Ну ни от чего и ни от кого не зависеть? Что тебе захочется, то и делать?

— Я что-то не понимаю… А-а, понял! Ну, конечно, это было бы здорово! Я бы сейчас снова на Север махнул бы! Да что на Север! Я бы так устроил, чтобы везде быть. Понимаете, везде! Новый самолет испытывают — я в нем. Атомный реактор строят — я участвую. Первый совхоз на целине закладывают — я снимаю. В Тайгинск с вами лететь — лечу! Чего улыбаетесь? Вы же сами такую немыслимую ситуацию придумали! Утопия, конечно, один всех дел не переделаешь, да и всем впереди быть хочется, но помечтать приятно.

— Ты уверен, что всем хочется быть впереди?

— Не понимаю вопроса. Ну, конечно же, есть разные люди, скажем, лодыри…

— Нет, я не о том. Ты уверен, что большинство твоих сверстников сегодня разделяет твои мысли, твои желания?

— Сегодня? — переспросил Филонов. — Нелепый вопрос! Я не понимаю вас, товарищ Завьялов.

— Сейчас я тебе объясню. Видишь ли, наши дни — это время большой ломки, большого переосмысления многих проблем… И мне хочется понять, как наша молодежь, — вот такие, как ты, — смотрит на все это. Ну, если выразить ее настроения одним словом, одной фразой…

— Одной фразой? — переспросил Филонов, подумал немного и сказал: — Вся жизнь впереди! Вот. Если одной фразой. Вот вы спросили меня о свободе, я вам ответил. Но, кажется, не все сказал. Думаю, что свобода — это сознание, что ты все можешь сделать. Понимаете? Скажем, построить дом, стать ученым, написать проект каких-то усовершенствований в нашем государстве и добиться его реализации, полететь на Луну, сказать правду о плохих людях, какие бы посты они ни занимали… Нет, нет, вы поймите меня правильно, я отлично сознаю: чтобы построить дом, нужны знания; чтобы стать ученым, надо долго учиться, да и призвание иметь; государственные реформы надо тоже с умом, с пониманием вопроса предлагать… Но сознание, что ты можешь, имеешь неотъемлемое право все это сделать, — это ведь тоже чувство свободы… Верно?

— Я понял. Спасибо, друг. Ну, пойдем. Извини, задержал тебя.

— Пустяки. Мне с той бригадой не ехать. Все дело в машине было. Обещал вернуть вовремя. А отсюда до редакции всего ходу двадцать минут. До свидания!

Завьялов пожал ему руку. Маленькая, но твердая кисть.

— Ах, вот идиот! — неожиданно воскликнул Филонов. — Бейте меня! Ну, ударьте! Я одну вещь забыл. Главную. В том письме есть такая строчка: «Фотоснимок, который я сделал в Тайгинске». Понимаете? «Спасибо за то, что вы поместили фотоснимок, который я сделал в Тайгинске». Конечно, если вы увидите Иванова, он вам все подробно расскажет. Запомнили? Тайгинск? Вот теперь все. Пока!

Он открыл дверь и помчался вниз.

Завьялов постоял на лестничной площадке, слушая, как парень перепрыгивает через ступени.

18. Вперед, вперед!

В первый раз в своей жизни Завьялов летел на реактивном пассажирском самолете. Его век летчика закончился вместе с винтовой авиацией. Завьялов расстался с армией как раз в те годы, когда военно-воздушные силы перевооружались. Он не был знаком с реактивной авиацией, ни с военной, ни тем более с гражданской.

Приехав на Внуковский аэродром, Завьялов вышел на узкую площадку, отгороженную железными перилами от необъятного взлетного поля.

Здесь можно было стоять и смотреть, как взлетают и идут на посадку самолеты, и пассажиры тоненькими цепочками во главе с девушками в форменных фуражках движутся к самолетным трапам или приближаются к аэропорту.

Сегодня внимание пассажиров было сосредоточено на огромном ТУ-104, стоящем перед зданием аэровокзала.

До сих пор Завьялов видел только снимки этого нового реактивного самолета. Теперь он увидел его вблизи. Два других ТУ-104 стояли поодаль. Экскурсанты цепочками поднимались по трапам, а потом, спустившись на землю, еще долго стояли возле самолетов, задрав головы, — крошечные, точно лилипуты перед Гулливером…

Обычные винтовые машины — их тоже немало было на аэродроме — казались возле реактивных великанов маленькими, привычно домашними. На них никто не обращал внимания. Самолеты приближались и исчезали в дали взлетной полосы, точно пешеходы, до которых никому дела нет. Люди, выходившие из этих самолетов, едва увидев огромный ТУ, останавливались и долго разглядывали крупную машину.

Завьялову вспомнилась иллюстрация в давно прочитанной книге: земляне в почтительно-тревожном изумлении смотрят на гигантские летательные аппараты, только что спустившиеся из неведомых миров…