Чтение онлайн

Он снова прочел стихи. Она шмыгнула носом, отвернулась и принялась за работу. Она даже не поблагодарила его. Он хотел было уйти.

— Послушай, — сказала она, — прочти-ка еще раз. Он прочитал стихи в третий раз.

— Ты что, спятил? — спросила она. — Что значит «нежный росток доброты»? Это я, да?

По ней сразу было видно, что она ничего не понимает в поэзии. Слишком она была толстая. Зимой у его постели она читала только от скуки. И остатки своих оладий с маслом она отдавала ему лишь потому, что в нее просто больше не лезло.

— Тебя следовало бы выпороть за это, — сказала она. — Воображаешь, что сочиняешь стихи, а сам даже не понимаешь, чего ты там настрочил. Почем я знаю, может, ты сочинил мне проклятие?

Тогда он расплакался и попросил:

— Только не говори приемной матери.

— Ай-ай-ай, и не стыдно тебе? — сказала она.

Он весь горел от стыда, ему казалось, что отныне он никогда в жизни не сможет посмотреть людям в глаза. Ему давно пора было раскусить, что за человек Магнина. Достаточно взглянуть на нее, стоит вся красная, потная, косынка сбилась на затылок, подол юбки задран, чулки съехали, даже пес чихает, когда она проходит мимо. И как только ему пришло в голову назвать ее «нежным ростком»?

Вечером уже все знали эти стихи. Все дружно напали на мальчика, каждый по-своему.

— Ах ты, сопляк этакий, уже начал строчить мерзости, — сказали братья.

— Да еще и богохульствует, — вторила им вдова Каритас, — эти бездельники всегда рано начинают.

— Да врет он все, не сам он это сочинил, — заявила Яна, — услышал где-нибудь и выдает теперь за свое.

— Если я еще раз услышу, что ты в моем доме занимаешься стихоплетством, отведаешь палки, — сказала его приемная мать. — Целую неделю будешь без ужина, и заруби себе на носу, что все поэты, кроме блаженной памяти Хатлгримура Пьетурссона [2] бездельники и проходимцы.

Одна только Магнина ничего не сказала, она была довольна тем, что выучила стихи наизусть и устроила все это представление.

Вечером Яна собиралась доить. Уже стемнело, мальчик, почти невидимый, сидел на лестнице, ведущей на чердак, согнувшись над жидкой болтушкой. Приемная мать сидела у окна и вязала. Проходя мимо него, Яна остановилась на верхней ступеньке и наклонилась к нему.

— Послушай, Лауви, сочини мне тоже стишок, — шепнула она ему, как заговорщик.

Он не ответил.

— Ну пожалуйста, только один стишок! — умоляла она.

Он весь съежился над своей миской и молчал, стиснув зубы.

— Маленький-маленький, — шептала она, умоляя, и так прижалась к нему, словно хотела влезть в него. Она была слишком лупоглазая.

— Отстань ты, — сказал он, едва сдерживая слезы. Тогда она выпрямилась и сказала громко, чтобы слышала его приемная мать:

— Подумать только, какой негодяй, совсем еще сопляк, а уже сочиняет непристойности да богохульствует, крадет чужие стихи и выдает их за свои. И преподносит их к тому же взрослой девушке! Ну, он еще себя покажет! Такие молодчики рано начинают!

Шли годы, но соотношение между возрастом приемыша и работой, что на него взваливали на хуторе, оставалось прежним. Летом его будили на заре вместе со взрослыми, и целый день он работал наравне с мужчинами. Он жаловался на нестерпимые головные боли — на какие только хитрости не пускаются эти лодыри, лишь бы не работать. Братья давали ему разноречивые приказания, и всегда один грозился убить его, если он не выполнит приказания, а другой говорил, что голубчик знает, конечно, что его ждет, если он выполнит это приказание, и служанка Яна заливалась смехом. Братья обзывали друг друга брехунами, ворами и бабниками. Яна хохотала еще громче, и трудно было понять, на чьей она стороне. Иногда кончалось тем, что братья бросались друг на друга с кулаками, вместо того чтобы тут же на месте убить Оулавюра Каурасона Льоусвикинга; после драки ненадолго воцарялся мир. Зимой мальчика поднимали, как только на небе показывалось созвездие Плеяд, и посылали чистить хлев. Оттуда он уже не выходил до самого обеда. Коровий навоз вызывал у него непреодолимое отвращение, он старался не прикасаться к нему руками и не запачкать свои лохмотья, он выискивал все новые и новые способы чистки коровника и из-за этого работал медленнее, чем мог бы. Он, например, придумал вычерпывать навоз с помощью ведра и веревки, прикрепленной к потолку; ведро поднималось на веревке, но бывало, что оно застревало под потолком из-за несовершенства сооружения, и тогда приходилось прилагать немало усилий, чтобы спустить его вниз, а иногда веревка обрывалась и ведро с плеском шлепалось обратно в навоз, на ни в чем не повинную корову или на самого изобретателя. Его работу в коровнике называли не иначе как канителью, бездельем и дурацкими затеями.

Все реже и реже Магнина подсовывала ему кусочек телячьего студня или копченой грудинки, не говоря уж об оладьях с маслом, — он больше не был младенцем. Взрослая девушка могла сделать что-то для ребенка и даже для взрослого, но у нее было не больше оснований делать что-то для мальчишки, которого кормят снятым молоком, болтушкой и кусочками легкого да прекрасной соленой рыбой, чем для любого постороннего человека. Когда ему пошел четырнадцатый год, его приемная мать, хозяйка хутора Камарилла, почти перестала сечь его розгами; это означало, что ей тоже больше нет до него дела. Иногда ему даже хотелось, чтобы она выпорола его, как бывало, а потом немного пожалела. Он умер бы от тоски и одиночества, если бы божественный голос, звучавший во всем, не призывал его при каждом удобном случае присоединиться к хвалебному гимну в честь земли и неба. Он прислушивался к этому зову, стремясь слиться душой с высшим миром, далеким от земной юдоли. Наученный первым горьким опытом, он больше никому не показывал своих стихов, он решил скрывать их до того дня, пока не станет взрослым и не вступит в общество добрых и благородных людей, которые, как он считал, непременно должны где-то существовать. Но писать стихи он не перестал, он писал их для самого себя. Бывало, он царапал палкой на льду целые поэмы. Он старался запомнить все, что только узнавал нового и поучительного, и собирался потом написать об этом книги, он был убежден, что на свете написано еще слишком мало книг и что где-нибудь есть люди, которые затаив дыхание ждут, чтобы их стало побольше.

Настала пора мальчику конфирмоваться, ему дали катехизис и велели учить его наизусть. Мальчика сажали за стол у окна и клали перед ним книгу. Приемная мать садилась напротив и не спускала с него глаз, она следила, чтобы он не глазел по сторонам, а смотрел только на буквы. Стоило ему хоть чуть-чуть пошевелить затекшей шеей или встряхнуть головой, когда головная боль мешала ему сосредоточиться, она спрашивала, зачем он вращает глазами и таращит их во все стороны точно полоумный. «Ну чего глаза выкатил? И руки-то у него что крюки, и в башке пусто».

Бог из катехизиса не был Богом его грез и откровений, это был старый знакомый из сборника проповедей, и мальчику было трудно понимать и любить его. Магнина сидела рядом и проверяла мальчика. Он должен был учить наизусть все подряд. Как будто в Боге образуется дырка, если он забудет хотя бы словечко. Задавать вопросы тоже не разрешалось, Бог не выносил праздного любопытства: «Я твой Господь. Чего тебе еще?»

В катехизисе было написано: «Злое обращение с животными свидетельствует о черствости и бессердечии». Но буквы «л» и «о» в слове «злое» стерлись и остались только «з» и «е».

Он бубнил монотонно:

— Третье обращение с животными свидетельствует о черствости и бессердечии.

— Что? Что ты там городишь? — переспросила Магнина.

— Тут так написано: «Третье обращение с животными», — сказал он.

— Ну да, конечно, «третье обращение с животными». Это ты уже прочел, давай дальше.

— А что значит — «третье обращение с животными»? — спросил он.

— Как «что значит»? — возмутилась она. — Разве мы тебе не твердили тысячу раз, что о божественном нельзя задавать никаких вопросов? Только дураки могут о чем-то спрашивать. «Третье обращение с животными», и все тут. Дальше.

Однако что-то все же показалось ей подозрительным, она заколебалась, наморщила лоб и заглянула в книгу, но не ограничилась этим и прервала его, потому что он уже начал читать дальше.

— Третье обращение с животными — это, понятно, грубое и жестокое обращение. Мог бы и сам догадаться.

— Ну, а именно, что это за обращение?

— Я не обязана все тебе разжевывать, — сказала она. — Читай дальше!

Он забормотал снова, Магнина не обращала на него никакого внимания. Вдруг она опять прервала его: