Здесь даже мысли те же, что вчера.И время, удаляясь безвозвратно,жужжа, как сумасшедшая пчела,сегодня перетягивает в завтра.Опасно жить на этом рубеже.Вновь ощущая некую беспечность,ты видишь сон, а между тем, ужетебя за плечи обнимает вечность.Благословен, кто умер без нытья.Благословен воистину, кто дожил,чтоб видеть, как за гранью бытияпроснется вечно дремлющий художники образ нанесет на полотно,чертам подобный ангельскому лику…Как в плотно затворенное окно,ты мне кричишь,но я не слышу крику.
IV
Сжимая город вымерший в горсти,ночные облака молчат подолгу,чтоб мысленно молитвы донестилишь своему невидимому Богу.Но Богу дела нет до облаков.Он за столом сидит в одной пижаме,воспоминанья прожитых вековвновь занося в истории скрижали.
V
Вновь созерцаешь мир, закрыв глаза,почти ничто, эпохи хромосома,по гололеду времени скользя,всем телом ощущая невесомость.И кажется, теперь уже вовекпредмет не обнаружит свойства падать,не хватит силы для поднятья век.Уже никак не ощущает памятьжеланья власти, свойственного ей,сильней желанья выползти наружу.Стремясь увидеть очертанья дней,глядит фонарь в насмешливую лужу.С такою быстротой из тьмы квартируходит прошлое, сменяясь настоящим,что кажется: потусторонний мирв проем окна тебя за ним утащит.
VI
Время напоминаетвторопях отправленное письмо,в котором, как всегда,забываешь сказать нечто главное.Очертания поздней осенитак схожи с ранней весной,что внешне не различимы.Город в пространстве плавает,подобно огромных размеров галере,чья пьяная матросняпытается низложитьранее ею же выбранного капитана.Фонарь, будто с девушки платье,на время ночи завесу сняв,освещает подле себя часть улицыи символ империи капитала —банк, из которого все служащиедавно разбрелись по домам,поскольку даже кесарю кесаревонет желания отдавать среди ночи.От переизбытка мыслейнедолго сойти с ума,и среди них одна,неназойливая, как «между прочим»:одиночество — это если можешь бытьс кем угодно, новновь занимаешь одинв том пространстве позу,где даже растворенное настежьогромных размеров окноне пропускает в комнатусвежий морозный воздух.В темноте среди звуковдля слуха всегда ощутимей такой:от жгучих порывов ветрапоскрипывает кровель железо…И бесполезно,как небо пытаться достать рукой,тянуться к тому,что ушедший векнавсегда от тебя отрезал.
VII
Вечером, когда темнота,заползая в дом,старается заполнить мебельи все предметы,неполноценный,как птица с одним крылом,поистрепавшийся календарьнапоминает о том, что летомдень был более долог,а ночью небо как решето,и деревья с листвой,напоминающие динозавров.Невозможно прожитьсегодняшним днемпотому лишь, чтосегодняпревратится в позавчерапослезавтра.А сейчаслишь часы постукиваютходу времени в унисон.Так и вечер осенний уйдет,растворится, никем не замечен.И желанье одно:уж поскольку и долженприсниться сон,лучше пусть будет кошмарным он,нежели вечным.
VIII
Знаю, игла пластинкипочти что достигла края.Вспоминая твой голос, вижупрошлое наяву.И, снова в пространстве комнаттвой силуэт различая,я в зеркале отражаюсь,а значит, еще живу.И значит,хранимы Богомбезмолвные стены дома.Вновь тишину дополнив,времени ход затих…Если меня не станет,может, поэт знакомый,не приходя в сознанье,новый напишет стих.
«Чем дольше крутить пластинку, тем неразборчивее слова…»
Чем дольше крутить пластинку,тем неразборчивее слова.Дует паршивый ветер с запахом креозота.Себя облачив в доспехи,точно дикая татарва,стая птиц надвигается на линию горизонта.Вечер привлекателен не более,чем от статуи отвалившаяся рука,жизнь протекает между«как известно»и «между прочим».В запасе осталось довольно многоот русского языка,только ни слова ужене вставить в контексты строчек.Как археолог находит радостьв откопанном ржавом ноже,время находит радость в крушении идеалов.И разница между тем, что будет,и тем, что было уже,представляется разве чтоночью под одеялом.
Часть II ОБЪЯВЛЕНИЕ ДЛЯ ГАЗЕТЫ № 2
Одичание одиночества
Время мыслисвивает в кружево,в запредельность свою маня,и сквозь окна текут ненужные,отгоревшиекраски дня.Из надломленных нот молчаниятишины проступает рев,направляет во тьму отчаянногород лампыпрожекторов.Что начнется и что закончится,свой отсюда берет разбег.Одичание одиночестваздесь не высветлит даже снег.Сквозь кусок темноты,расколотыйощущением холодов,перекрученынервы городамагистралями проводов.
«Не веря приметам, в разбитое зеркало глядя…»
Не веря приметам,в разбитое зеркало глядя,лицо свое бреешьслегка затупившейся бритвой.Ты грустен,как будто скончался в Америке дядя,а ты в завещанье егооказался забытым.И как одинокий солиств мироздания хоре,ты напрочь лишенблаг всеобщего одобренья.Так хочетсябритвенным лезвиемчиркнутьпо горлу,и тем прекратитьсо вселенной докучные пренья,и в этом поступкехоть раз проявить свою волю!Но с бритвой в рукеты стоишь,рассуждая пространно…А мозг разъедая,все дальше ползет паранойя,собой заполняяобъемчерепного пространства.
Угрюмый город
города похожи друг на друга…
И. Иртеньев
…и помутившийся рассудоквсе ловит мысль подслеповато:есть ты и я, а наша сумма —осколки черного квадрата.Ты можешь быть надменно гордым,но одиночество — та птица,что, посетив угрюмый город,не в состоянии спуститьсяна землю, на асфальт. Напраснопытаться путь назад расчистить.Угрюмый город ежечаснонапоминает груду чисел.И различаю каждый день ясреди уныния на мордахвсего два точных наблюденья:усталый день. Угрюмый город.Неразличим от ветра шорох,что тишине казался наглым.Здесь существует только город,но он бесплотен, как архангел.Куда ушли те, кто здесь прожил,кто сиживал на коже кресел,куда девались люди? Боже,твой замысел неинтересен!Порою сон недолгий снится,что я брожу среди развалин,знакомым вглядываясь в лица,не в силах вспомнить как их звали.В тоске исканий сердце ноет,обрывки наших разговоров:«Есть ты и я, а остальное —усталый день, угрюмый город».
Сварщик
«Жить в этом мире только настоящимбессмысленнои даже чуть жестоко», —так говорилодин знакомый сварщики резал вены трубам водостока.Ни с чем на свете он согласен не был,он был философсамой высшей марки.Глаза, давно не видевшие неба,горели, как дуга электросварки.
Утренний пейзаж
Утро, начинавшееся с падениясосулек с крыш,заканчивается ровно в полдень.Как будто пудройприпорошило город,и когда ты уже не спишь,и некому сказать ни «иди ты»,ни «с добрым утром»,на работу выходит дворник,и только его метла,как символ борьбыушедшего с настоящим,сметает окурки, мусор,осколки пивного стеклаи торопится выбросить этов железный ящик.У подъезда судачат старухи,вездесущие, как ЧК,с лицами серого цветаот непомерных житейских тягот.Характеры тверже некуда,и, не иначе как —если начнется война,они грудью на бруствер лягут.От меня ж пользы обществуни на грош —ни на случай войны,ни на случай мира.От безделья приятная в теле в дрожь,и предпочитаю вообщене выходить из квартиры.
«Я б осчастливил мир, но мешает насморк…»
Я б осчастливил мир, но мешает насморк.Ржавой водой из крана лицо умою.С наисерьезнейшим видом прочту свой паспорт.Да поиграю во что-нибудь сам с собою.Я б осчастливил мир, но январский холодне выпускает на улицу слишком теплолюбивых.Если наш мир театр, то я в нем — Мейерхольд,правда, живой, а не тот Мейерхольд, что убили.Страшно смотреться в зеркало в понедельник —видом таким распугаешь любимых женщин.Я б осчастливил мир, но нехватка денегспособов это сделать число уменьшит.Я б осчастливил мир, но не ходит транспорт.Я б осчастливил мир, но со связью плохо.«Я б осчастливил мир!!!» —прокричу в пространство,но в результате лишь эхом вернется хохот.