Чтение онлайн

— А стражу выставили?

— Нет, — ответил Бизонтен, — при таком-то холодище, да к тому же мы так высоко забрались.

— Вот это я и хотел сказать. Волков нам тут бояться нечего, а людей… И потом, у нас есть собаки!

Когда они ступили на землю, ветер окутал их с головы до ног холодным покровом. Приподняв полу своего широченного плаща, Бизонтен положил руку на плечо Мари:

— Вы совсем замерзли, пойдемте-ка быстрее, а то простудитесь.

И Бизонтен, притянув молодую женщину под свой широкий плащ, прижал ее к себе. Она не сделала попытки высвободиться.

Во всех повозках уже потух огонь. Сияние, предвещающее восход луны, уже охватило часть небосвода, открыв целую россыпь звезд. Сияние это заливало окаменевший пригорок, убитый наповал морозом, — холодный рассеянный свет, казалось, исходил от снежного покрова.

— Вот уж воистину прекрасная ночь, чтобы уйти навсегда, — сказал Бизонтен. — При таком свете нетрудно найти дорогу прямо на небеса.

— Значит, вы и впрямь считаете, что?..

Повернувшись к Мари, подмастерье, произнес спокойным голосом:

— Нынче ночью он уйдет. И сомневаться тут нечего. Уйдет, когда все уснут, уйдет тихонько, на цыпочках… Такая уж у него повадка… Это в порядке вещей. Он из тех, кто умеет отдать себя ближним и кто страшится быть обузой для других… Но не надо грустить… Он-то, он не грустит… Он уже смирился… И он знает, куда идет.

Голос Бизонтена дрожал, хотя он старался держаться и подавить волнение. Он хотел подсадить Мари в повозку, но молодая женщина не тронулась с места. С минуту она глядела на него, как бы ища подходящие слова, потом сказала:

— Нынче утром он думал, что меня в их повозке нет, а есть только Ортанс. А я была в самом заднем конце повозки — овес брала. И все слышала. Он сказал: «Ты сама видишь, я хотел довести все до самого конца, но лучше мне остаться по эту сторону. Ведь здесь еще наше Конте…» Так прямо и сказал. И Ортанс ему даже не возразила — что, мол, ты поправишься.

— И это тоже понятно, Мари. Она той же породы, что и он. Из породы людей, которые всегда смотрят правде в лицо… Событиям и людям прямо в глаза, Мари…

Подмастерье замолчал. Ветер как нарочно тоже стих, точно желая еще плотнее сгустить ночную темень. У обоих на губах было одно слово, почти видимое на глаз, но Бизонтен не посмел произнести его — возможно, потому, что оно было начертано повсюду, во всех уголках этой ледяной вселенной, возможно, потому, что оно стало единственным владыкой сегодняшней ночи.

Бизонтен помог Мари взобраться в повозку, потом сказал, понизив голос:

— Я пойду на лошадей взгляну. Не беспокойтесь обо мне. Я сам задерну парусину, когда вернусь.

Мари опустила парусину, но веревками ее не закрепила, и подмастерье очутился один среди этого тревожного света, но ему по душе было таинственное сияние ночи.

Он прислушался. Ничего, только завывание ветра да кое-где громкий храп, доносящийся из повозок. Он зашагал, желая оглядеть весь строй обоза, и убедился, что свет у эшевена потух. Глубоко вздохнув, он бесшумно подошел к повозке толстяка Мане. Тут он постоял с минуту, надеясь умерить биение вдруг бурно заколотившегося сердца. Все так же осторожно, стараясь не производить шума, он распутал передние завязки парусины. Насквозь промерзшая ткань и одеревеневшие веревки поддавались с трудом, с противным звуком, казалось, звук этот гулко и страшно заполнил всю бескрайность ночи. Несколько раз он останавливался, наконец ему удалось отодвинуть край парусины, но в повозку он не влез, только голову просунул внутрь и тихо окликнул:

— Мане… Мане.

Мане тут же отозвался на зов и проворчал:

— Чего тебе надо, сила нечистая?

— Заткни пасть, это я, Бизонтен.

— Чего тебе от меня нужно?

— Поговорить с тобой нужно, только шуму не подымай.

Он стал карабкаться на повозку, но едва только поставил ногу на оглоблю, как дерево хрустнуло, и казалось, треск этот пронизал все ущелье. Толстяк, очевидно, забился в самую глубину повозки, так что голос его доходил до Бизонтена будто издалека. Ясно, обложился кругом соломой, настоящее укрепление устроил, лишь бы схорониться от холода.

— Попробуй только тронь. Орать буду, — прохрипел Мане.

Бизонтен еле слышно усмехнулся.

— Ори, созывай тех, кто намерен тебя вздернуть.

— Не пори чушь…

Но голос его дрогнул. Бизонтен разгреб солому, продвинулся вперед и опустился на колени рядом с толстяком. Глаза его постепенно привыкали к темноте, и, когда Мане шевелился, он уже различал кое-где пятна посветлее.

— А теперь слушай меня, — спокойно произнес подмастерье. — Я лично ни к кому ненависти не питаю. Даже вот к такому бурдюку, как ты. И потом, я не желаю, чтобы среди нас началась свара…

Толстяк ворчливо перебил его:

— Обрыдли мне твои нравоучения. Если ты ради них меня разбудил…

От этой едва различимой в темноте груды шел застойный запах алкоголя. Бизонтена чуть не стошнило, и ему неудержимо захотелось плюнуть в морду этому пьянчуге и уйти прочь. Но он сдержался и продолжал:

— Нет у меня времени с тобой болтать. Читать нравоучения такому слизняку, нет уж, увольте… Слушай меня. Я сейчас от эшевена иду. Ему конец приходит.

— Зря ты языком болтаешь!

— Не будем спорить, Мане. Эшевен сказал мне, что против тебя ничего не имеет. Говорит, что это был несчастный случай. А меня он просил, чтобы я помешал другим расправиться с тобой.

— Другим…

Голос Мане прервался, будто его душили рыдания.

— Ты сам отлично знаешь, что карой тебе будет петля.

— Ты им запретишь…

На сей раз его прервал Бизонтен:

— Не думаю, чтобы мне это удалось. Вот поэтому-то я и советую тебе: уходи отсюда.

Мане отозвался не сразу. С минуту он размышлял, потом спросил:

— Вот прямо теперь?

— Да, теперь же. Ты нас на целую ночь обгонишь, и мы тебя не сумеем догнать.

— Но они же услышат, как я буду коней запрягать, как отъеду с повозкой. Это же глупо.

Бизонтен сдержался — ему хотелось рассмеяться.

— Дурень! Повозку здесь оставишь. Возьми свою лошадь и потихоньку объедешь повозки сзади.

— Я же, черт тебя побери, от холода сдохну.

— Мерзнуть на лошади, когда есть еще какой-то шанс спастись, или мерзнуть в петле — на твоем месте я предпочел бы лошадь.