Чтение онлайн

— Я вас не подведу, — пообещал тогда Обилер.

В настоящем времени он остановился у голографического изображения Повелителя Вселенной в виде белокурого старца в золотых одеждах. Да, поначалу он ненавидел Релти как соперника, укравшего его первую любовь, но со временем понял, что все сложилось к лучшему. Рядом с очаровательной жизнерадостной пышечкой Ралиной он себя чувствовал счастливее, воздушнее. Стоило увидеть ее добродушную улыбку и тревоги исчезали, все рабочие заботы продолжателя “ядовитого семейного бизнеса” на время забывались. С Леоллой было бы труднее. Чего стоит одно только ее излюбленное стремление вникать в детали, искать малейшие зацепки, чтобы в них сразу же вцепиться как голодная дапатития в хвост подвальной погрызушки. С ней ему пришлось бы оставить семейное дело, уйти с должности главы ролитного производства. Да, это вещество, используемое для дорожного строительства, не вполне безопасно для природы. Но ведь природу в городах необходимо укрощать, не выпускать из-под контроля. Чтобы лианы не оплетали дома, и корни стойких трав не разрушали тротуары.

Обилер подумал, если бы всемогущий Повелитель Вселенной явился ему во сне, рассказал о своем намерении уничтожить жизнь на Нелии и спросил: “Какого нелианца оставить в живых: Релти или любого другого?”, Обилер попросил бы спасти Релти.

Он достаточно хорошо знал Рыжего — не раз был вынужден говорить с ним во время дипломатических визитов, которые напрасно считал мучительными пытками — чтобы понять: прибыв на Велу, красно-рыжий нелианец стал бы его персональным кошмаром, не бедой всего велянского народа.

В глубокой скорби опустив глаза, Обилер заметил на полу маленький свиток.

Он развернул потертый пергамент и прочел:

“Великий Мудрец Данал мертв. Если вы пришли к нему с добрыми намерениями, бегите из Храма”.

— Я вас подвел, старец Илмион. Не успел спасти вашего преемника. Простите меня, — громко сказал Обилер и помчался к выходу.

Цыжсекр, на котором Обилер прилетел к Храму, он спрятал в городском парке. До первых парковых деревьев оставался десяток шагов, когда по их широким стволам, освещенным рыжеватым светом Мокрокуса, промчалось огромное черное пятно. Развернувшись, Обилер увидел медленно плывущий над столицей марсианский корабль, и поспешил укрыться за деревом.

Ужасающей величины боевой корабль навис над Храмом, окруженном великолепным цветущим садом, где каждое растение было посажено руками мудрецов. Из центра днища вырвался ослепительный голубой луч. Нарядные шпили и башенки оплавились, каменные стены треснули и рассыпались. Храм быстро осел, превращаясь в темную горку. Серая пыль укрыла опаленный жаром сад непроглядной пеленой.

Кем бы не оказался таинственный доброжелатель, Обилер был ему благодарен за предупреждение.

Хотелось лечь на коротко подстриженную траву и заплакать, но Обилер понимал, что следующей целью может стать его дом, и помчался к цыжсекру.

Друзья! Вторая из новых глав немного драматичная. Пристегните ремни, и летим дальше

Кэм

Нарядный огненный круг Идпинотена — священной звезды, дарующей жизненно необходимое тепло обитателям ближайших к ней населенных планет: Велы, Нелии и Мокрокуса — скатился за крыши высотных домов, но его прощальное сияние еще долго мерцало на радужной черепице.

Кэм вышел на опустевшую улицу. Зачем — сам толком не понимал. В тревожное время, когда благоразумные веляне стремились укрыться как можно надежнее от неожиданно явившейся опасности, против которой пока не выработано эффективного способа борьбы, ноги сами вынесли молодого архитектора на тротуар.

Мерцающая серовато-зеленая плитка, выложенная здесь согласно его проекту, вела к аллее из священных деревьев бекимусов. Кэм вспомнил как растягивал строгие линии по виртуальной карте, а его сестра-близнец, ответственная за городское озеленение, расставляла вдоль них зеленые кружочки. Ви порой вела себя невыносимо, этого неугомонного упрямого ребенка было невозможно успокоить, заставить прислушаться к чужому мнению. Каждый раз, когда им приходилось работать вместе, она врывалась ураганом в тихий уютный мирок его творческих фантазий, вносила страшную сумятицу в продуманный до мелочей проект и улетала прочь.

На другом краю бекимусовой аллеи еще заметен был в коричневой пленке света высотный дом, окутываемый темнотой. Там, на последнем этаже, под облаками, находилось собственное жилище Кэма, чердак-мастерская. Парень поселился там после того, как начал обучение под руководством главного столичного архитектора мастера Имнима… Начал и не окончил… Имним выдал ему диплом досрочно, чтоб побыстрее сплавить проблемного, но неприкосновенного ученика с глаз долой. Главный архитектор считал, что Кэм оказывает дурное влияние на других студентов и не захотел больше “Тратить свое драгоценное время на бездарность, способную изувечить прекрасное лицо столицы”.

Имним презирал Кэма, но был вынужден его терпеть хотя бы минимальный для обучения срок. Сын премьер-министра мог позволить себе любую вольность. Творческое самовыражение ученика приводило старого мастера в бешенство.

Кэм предпочитал своеобразный, в некотором роде провокационный стиль, идущий вразрез с классической концепцией велянской архитектуры, предполагающей господство симметричных округлых линий, обилие нарядных фресок и лепнины. Мало того, что он в насмешку над учителем и его долгими нудными лекциями изобразил однажды жуткую конструкцию из черных металлических шаров и серой проволоки, назвав уродца “Знак Тоски”, так не прошло трех дней, как монумент был установлен на морском побережье с единогласного одобрения градостроительного совета. Кэм не приходил на лекции, если считал их тему недостаточно увлекательной. Он первым из жителей Номинобина осмелился пройтись по крыше Главного Храма, вроде как для изучения старинных башен. По свидетельствам очевидцев его дружки из богатых семей вместе с ним высадились из цыжсекра на священную неприкасаемую крышу и даже бегали по ней, сбив ненароком кусочки древней черепицы, а сам Кэм, поскользнувшись и спасаясь от падения, сломал нос искусно выточенному из камня Духу Мудрости. За вандализм и святотатство виновников должны были предать всепланетному позору и содрать огромные штрафы с их родителей. Но нет! Скандал замяли, словно ничего и не произошло. Роботы подлатали черепицу, приклеили новый нос Духу Мудрости, а Кэм с друзьями в очередной раз убедились в собственной безнаказанности.

Кэм не торопился взрослеть. В свои двадцать лет ему комфортно было оставаться беззаботным наивным ребенком, жизнь которого состоит из увлечений и развлечений. Парень не стремился в политику вслед за отцом. Более того, он старался избегать любых “занудных” тем, от которых мутнеет драгоценное воображение. Каждое новое архитектурное воплощение его фантазии будь то беседка в парке, мостик через реку или парковка для цыжсекров, было его Счастьем. Даже если горожане при виде того Счастья говорили “Ой” не от восторга и невольно вздрагивали.

Обилер старался угодить сыну, боялся огорчить его, надеясь, что однажды Кэм расскажет о давнем горячем желании потрудиться во благо планеты на политическом поприще. Из-за слепой родительской любви окраины столицы стали полигонами для испытания причудливых и непонятных никому идей юного дарования.

Порой Обилер вынуждал Кэма присутствовать на долгих заседаниях. Парень шел на уступки, понимая, что протекция отца еще не раз ему пригодится. Но чувствовал себя чужим на скучных сборищах среди унылых стариков, сыплющих заплесневевшими фразами, почерпнутыми из древних книг. Его отца народ любил за всем известные заслуги, сделавшие жизнь велян чуть легче и спокойнее. Экономические реформы Обилера Таркеши вошли в летописи мудрецов как одни из лучших за всю историю Велянского государства. Неудивительно, что все другие кандидаты на должность правителя были невидимы на фоне знаменитого Обилера. Что кандидаты… Кэм с сестрой по мнению столичных жителей были ошибками природы, недостойными называться детьми великих родителей. На заседаниях Кэма нарочито не замечали, а порой и опасались смотреть в его сторону — вдруг что скажет: глупость, ничего иного, или что пострашнее — задаст неудобный вопрос. Да, положение будет хуже некуда. И возразить нельзя, и согласиться — преступление, и промолчать стыдно.

Кэм был помехой для столичной интеллигенции — не безобидной, потому что трудно было не заметить, и еще труднее не запомнить порождений его явно нездорового рассудка, норовивших потом предстать в кошмарах. Уважаемые жители столицы воспринимали его творчество не как новый стиль в архитектуре и скульптуре, а как издевательство над богатым велянским культурным наследием. Горожане победнее и попроще из ряда тех, кому некогда было разглядывать окантовку парковки для цыжсекров, потому что они спешили оставить свое средство передвижения в специально отведенном месте и бежать на работу; а вечером, после напряженного рабочего дня, они при всем желании не смогли бы эту самую угловатую лепнину разглядеть уставшими глазами… Так вот, они завидовали Кэму. Не знакомые ни лично с ним, ни с его творчеством, эти веляне иногда по вечерам вздыхали в кругу семьи: “Живет в Номинобине счастливый дурачок. Ничего ему не надо делать, чтобы обеспечить себе мало-мальски сносные условия жизни. Роскошные яства сами в рот ему текут — только разевай, и падают в карман несметные богатства”.