Чтение онлайн

— Они нужны будущему, — ответил Куртинец. — Тому светлому будущему, которое близится.

— И это все, что, по-вашему, я могу и должен делать в такое время?

Куртинец пристально поглядел на меня, но не ответил. Пауза показалась мне слишком долгой.

— Кто живет по соседству с вами? — наконец спросил он.

— Справа — хозяйка дома и два ее сына.

— Кто сыновья?

— Один ушел в армию добровольцем, а второй — содержатель ресторана.

— Мадьяроны?

— Да.

— А слева?

— Старый почтовый чиновник с женой.

— Так… — Куртинец на мгновение задумался. — А можно ли пройти в ваш дом не со стороны улицы? — спросил он после недолгого молчания.

— Можно, — отвечаю я. — Позади дома откос горы, а дальше виноградники.

Было уже поздно. Луна висела прямо над нами и заливала серебряным светом длинные глянцевитые листья кукурузы. Время от времени со стороны Тиссы проносился легкий ночной ветерок, и листья шелестели, играя тысячами бликов.

— Нам нужна квартира в Ужгороде, — вдруг произнес Куртинец, — взамен провалившейся неделю назад… И то, что вы на таком неважном счету у полиции, нам только на руку… Им ведь и в голову не придет, что человек, который является на отметку каждые три дня, отважится держать у себя нелегальную квартиру. Вы для них запуганный, подавленный обыватель.

— Это ваше предположение, пане Куртинец? — спросил я.

— Нет. Нам уже известно, что они о вас думают… А мы будем действовать, как в народе говорят: «От вора прятать — на видное место класть…» Но… — и Куртинец, сделав паузу, поглядел на меня, — но готовы ли вы, пане Белинец?

— Да, пане Куртинец, готов!

— А… ваша жена?

— Да, — ответил я без колебания.

— Так слушайте, — сказал Куртинец, — к вам на этих днях придет человек и скажет: «Я ищу комнату на один месяц». Вы должны ответить: «Пожалуйста, зайдите посмотреть». Вы поняли?

— Понял.

— Пожалуйста, повторите.

— «Я ищу комнату на один месяц… Пожалуйста, зайдите посмотреть».

— Вы сделаете для этого человека то, о чем он вас попросит. Пока это все.

В эту минуту я особенно остро почувствовал, что где-то рядом идет упорная борьба сотен людей, объединенных единой организующей волей против темных сил зла. И от сознания, что я становлюсь в одну шеренгу с ними, сделалось вдруг радостно и безбоязно, как в тот далекий солнечный осенний день, когда я шел и вслушивался в мерную поступь колонны голодного похода.

— А как здесь хорошо, мирно! — оглядываясь вокруг, произнес Куртинец. — Прислушайтесь, как спокойно шелестят листья!.. Вы, должно быть, проголодались, товарищ Белинец?

— Нет, не очень.

— А я так готов вола съесть!

Куртинец привстал и два раза протяжно свистнул. Через минуту к нам подошел солдат.

— Что у тебя там есть в сумке? — спросил Куртинец.

— Кое-что найдется, — ответил солдат.

— Тащи все сюда!

— И мужиевское? — нерешительно спросил солдат.

Куртинец улыбнулся.

— Так и быть! — махнул он рукой. — Сегодня можно и мужиевское.

Вскоре перед нами на разостланной салфетке оказались головка овечьего сыра, кукурузные лепешки и бутылка мужиевского вина. Куртинец разлил вино в алюминиевые стаканчики и, подняв свой, сказал:

— Есть много желанного, любимого нами, за что хотелось бы выпить, товарищ Белинец. И все это самое дорогое для людей связано с Советским Союзом. За Советский Союз!

— За Советский Союз! — повторил я.

Остаток ночи, по совету Куртинца, я скоротал у объездчика Гевизи, а утром вернулся в Ужгород.

Это произошло вскоре после моей встречи с Куртинцом.

У калитки позвонила черненькая хрупкая женщина в очках и в широком сером поношенном пальто.

Для всех, кто бы нас с Ружаной ни спросил, это наша знакомая Мария Планчак из Хуста, приехавшая в Ужгород искать места портнихи, а на самом деле это Анна Куртинец.

Теперь женщина появляется в определенные дни в одно и то же предвечернее время, и я всегда жду ее в теплице.

Не спеша расстегнув пальто, под которым виден широкий синий в белую горошинку фартук, Анна достает из-под него перевязанный бечевкой сверток. Иногда свертки бывают тяжелыми, иногда совсем легкими. Я прячу их на дне ящика под слоем земли с проросшими кустиками альпийского клевера.

Свертки лежат у меня несколько дней. Приходят за ними в очередь двое: хлопец, напоминающий мне чем-то Юрка, с прямым, как бы бросающим вызов опасности взглядом, и средних лет мужчина в рабочей куртке, обстоятельный, спокойный, какой-то будничный, один из таких, кто раньше, чем на что-либо решится, прикинет много раз, а уж решившись, никогда не отступит от задуманного.

Чувствовалось по всему, что оба они не ужгородцы, а дальние, но куда они увозили свертки, я не знал, не знал и того, что содержалось в этих свертках.

С Ружаной мы не разговаривали о приходивших к нам людях. Это было как бы молчаливым уговором между нами. Оба мы отлично сознавали, что ждет нас в случае провала. Мы делали без тени колебания то, что должны были делать. В этом был теперь единственный смысл и содержание нашей жизни. И никогда раньше мы не были так дороги друг другу, как теперь, когда не принадлежали себе.

Однажды Анна пришла позже, чем обычно. Расстегнув пальто окоченевшими от ноябрьского холода пальцами, она достала сверток и, протягивая его мне, сказала:

— Отдайте человеку, который явится за ним сегодня. Он железнодорожник и назовет себя Пиштой. Скажите ему, что это для Верховины. Пишта оставит у вас небольшой баул. Припрячьте этот баул понадежней, пане Белинец.

— Хорошо, не беспокойтесь, — ответил я.

Проводив Анну до калитки, я не вернулся в теплицу, а пошел в дом и сел приводить в порядок свои записи; помня слова Куртинца, я заставлял себя работать.

Внезапно шум на улице оторвал меня от занятий. Я отложил карандаш и стал прислушиваться. Казалось, что кто-то пробежал мимо дома, затем послышались свистки, они как бы перекликались между собой.

В комнату вошла Ружана, держа в руках уснувшего Илька. Лицо у нее было встревоженное.

— Ты слышишь, Иванку? — спросила она. — Мне кажется, кого-то ловят.

В этот момент где-то невдалеке раздался одинокий хлопок выстрела. И, как бы в ответ ему, послышались выстрелы с разных сторон. Они приближались к нашему дому вместе с яростными свистками полицейских и пронеслись мимо, становясь все глуше и глуше.