Чтение онлайн

И Стюарт Монлегюр склонил голову перед Клайвом Ортегой. Волло Киллиан и Генри Дердай последовали его примеру. Клайв сидел перед ними с прямой спиной, но не оттого, что проникся всей грандиозностью своего нового положения. Просто ему трудно было шелохнуться или даже вдохнуть.

Принцесса Женевьев. Так он сказал – принцесса Женевьев. Сбежавшая со своим лейб-гвардейцем.

– У вас есть её портрет? – хрипло спросил Клайв. Вопрос удивил «трёх братьев». Потом Монлегюр улыбнулся.

– Вам любопытно? Могу понять. У нас нет её портрета, но он есть у вас. Его распространили среди городской стражи в последние несколько дней.

– У меня есть, – сказал Дердай и, вынув из кармана мятый листок бумаги с карандашным наброском, протянул Клайву.

Клайв взял листок и разгладил. Маленькое, некрасивое лицо, острый цепкий взгляд, строгая складочка между бровей, упрямо сжатый рот и огромные, внимательные глаза. И русые волосы, волной спадающие на лоб. С карандашного наброска на него смотрела девица Клементина.

– Я знаю, где она сейчас, – сказал Клайв Ортега и посмотрел на «трёх братьев», трёх сильнейших людей в столице и во всём Шарми.

А «три брата», в свою очередь, посмотрели на него.

Шесть недель спустя в фабричном городке, что сотней лиг южнее столицы, в маленьком кабачке на окраине, за уставленным пивными кружками столом сидели трое мужчин, женщина и голем.

С големом забавно вышло, конечно. Он сидел прямо, уперев жестяные кулаки в столешницу и обратив пустое лицо в середину зала, так, что каждый, входящий в кабак, первым делом щипал себя за ухо, проверяя, не мерещится ли ему, а поняв, что не мерещится, начинал беззастенчиво пялиться. Между кулаками у голема стояла стеклянная кружка, из которой Паулюс ле-Паулюс потихоньку, когда никто не видел, отхлёбывал пива, что создавало замечательную иллюзию, будто голем прикладывается к кружке сам. Изредка кто-нибудь из самых любопытных или самых хмельных посетителей подходил к ним и изъявлял желание выпить с големом на брудершафт. «Благодарствую, сударь, за оказанную мне честь, но я уже и так мертвецки пьян», – отвечал на это голем низким голосом Паулюса ле-Паулюса, не позабывшего навыки чревовещания, и зевака уходил, совершенно довольный.

Труппа доктора Мо уже неделю обедала в этом кабачке, что, бесспорно, делало рекламу заведению, поэтому хозяин не только не возражал, но даже ежедневно ставил жестяному артисту бесплатное пиво. Идея принадлежала Джонатану, и доктор Мо со своим ассистентом поддержали её с восторгом. Женевьев лишь посмотрела на Джонатана в недоумении, но потом, улучив минуту, он шепнул ей, что придумал это для отвода глаз.

– Все будут смотреть на голема, до нас никому не будет дела, – пояснил он. – Ну, как тогда Клайв…

Он осёкся, поняв, что напоминание было лишним, и залился краской. Женевьев тоже залилась краской, и, зардевшиеся и смущённые, они бестолково пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим углам.

Именно – по углам, ибо жили они в палатке. Уголок принцессы загораживала тряпичная ширма, наскоро сооружённая из одеяла. Спала Женевьев на походной раскладной кровати, которую великодушно ей отдал Паулюс; на второй раскладушке нежил свои старые кости доктор, а Паулюсу с Джонатаном приходилось обходиться ворохом одеял, которые они стелили прямо на голую землю. Впрочем, им обоим было не привыкать – Джонатан был как-никак военный, а Паулюс уже несколько лет колесил по миру, так что не был особенно привередлив. Утром они давали представление, днём обедали, вечером приводили в порядок декорации и готовились к завтрашнему спектаклю и с заходом солнца расходились по своим углам. Так длилось неделю, после чего они снимались с места и ехали дальше на юг.

Странная эта жизнь не сказать чтобы устраивала Джонатана, но, к его немалому удивлению, как будто устраивала принцессу. Доктору Мо было всё равно, куда ехать, поэтому, когда Женевьев сказала, что ей надо на юг, они отправились на юг. Будь у Джонатана хоть немного денег, они, разумеется, пересели бы в дилижанс. Но денег не было, так что волей-неволей им пришлось остаться в компании эксцентричного доктора и его импресарио гораздо дольше, чем они рассчитывали поначалу.

Джонатан опасался, что принцесса не выдержит тягот подобной жизни. Но Женевьев снова его удивила. Оказавшись за пределами Саллании, она заметно расслабилась и оживилась, будто тяжкая ноша упала наконец с её плеч. Вряд ли она чувствовала себя в полной безопасности, однако, бесспорно, уже привыкла доверять Джонатану и знала, что он сможет её защитить. Рана хотя ещё и тревожила его, но не мешала твёрдо держать пистолет и шпагу. Ощутив с собой рядом надёжного и верного защитника, принцесса Женевьев снова вспомнила, что она принцесса. Как будто её старый верный Август ле-Бейл снова был с нею рядом.

Итак, она успокоилась, а успокоившись, осмелела. И когда в первом попавшемся им на пути городке ле-Паулюс намекнул, что пора бы отрабатывать должок, Женевьев заявила буквально следующее:

– Если я не ошибаюсь, это вы, милостивый государь, отдали свой долг господину Ортеге, когда согласились вывезти нас из столицы. Таким образом, ныне ни я, ни господин ле-Брейдис вам ничего не должны. Однако мы продолжаем пользоваться вашим гостеприимством и вашей повозкой, посему ваше требование можно признать законным. Если вы хотите, чтобы я и господин ле-Брейдис выполняли работу согласно нашему положению, прописанному в паспортах, то вам придётся платить нам за это жалованье.

Ле-Паулюс только разинул рот и захлопал глазами, а Джонатан проглотил возглас искреннего восхищения. А принцесса-то не пропадёт! Её напор так ошеломил Паулюса, что тот согласился на все её условия; ну а доктор Мо соглашался со всем, что говорил ле-Паулюс, так что дело можно было считать решённым. Условились, что, покуда Джонатан и «девица Клементина» остаются с труппой, Анатомический театр платит им из расчёта два риала в неделю (на каждого), плюс полный пансион. Ни Джонатан, ни, тем более, Женевьев, реальных расценок на подобную работу не знали, потому не подозревали, что проныра ле-Паулюс их бессовестным образом дурит, предлагая меньше, чем платил бы своему голему, если бы тот и впрямь вздумал обзавестись душой и потребовал плату. Джонатан же прикинул, что на таких условиях они смогут заработать около двадцати риалов за месяц, да ещё и будут путешествовать бесплатно. Двадцать риалов казались деньгами не такими уж плохими, во всяком случае, это гораздо больше, чем у них было сейчас.

В первом же городке, где нашлась больница, они дали представление. Помимо свеженького трупа для препарирования, Паулюс раздобыл там ещё и робу сестры милосердия. Бесформенное белое одеяние с кроваво-красными крестами на рукавах не украсило бы ни одну женщину, однако принцесса Женевьев приняла свой сценический костюм с той же суровой кротостью, с которой принимала походную кровать и ширму из одеяла. Когда голем, крутя лебёдку, поднял занавес и доктор Мо под свист и рукоплескания заинтригованной публики начал спектакль, Женевьев подавала ему чудовищные ножи и клещи с видом самого тихого и светлого смирения, какое только можно представить. Она не кривлялась, в отличие от Паулюса, и не разглагольствовала, в отличие от доктора Мо; лишь молчала, тихая, строгая, ангел в заляпанных кровью белых одеждах, а по окончании спектакля закрыла чемоданчик и ушла за кулисы прежде доктора Мо. На другой день перед Анатомическим театром собралась целая толпа. Большинство, конечно, пришли посмотреть на голема, кое-кто – на труп, но немалая часть городка была трепетно влюблена в молчаливую ассистентку доктора Мо.

– Двенадцать риалов и сорок четыре пенса! Это успех! – провозгласил вечером Паулюс, подсчитав выручку, и они отправились праздновать.

И так, день за днём, их закрутила и затянула рутина бродячей жизни. Женевьев ещё напрягалась первую неделю и всё время прятала взгляд, но потом втянулась и выполняла свою роль с холодной невозмутимостью, лишь усиливающей обаяние её образа. По счастью, она была совершенно не брезглива и даже ни разу не упала в обморок – тогда как Джонатана мутило всякий раз, когда довольный Паулюс притаскивал из местной больницы очередной «реквизит». Эта стойкость добавила ей симпатии в глазах Паулюса и, в особенности, доктора Мо, который даже спросил, не училась ли барышня в медицинской академии.

– Нет, но мне преподавали основы анатомии и теории ядов, – ответила Женевьев. Доктор Мо пришёл в восторг, и они весь вечер проговорили с принцессой о влиянии мышьяка и стрихнина на секрецию поджелудочной железы.

Джонатан благодарил небеса, что простодушному доктору не пришло в голову спросить, зачем это юной девушке преподавали столь специфический раздел медицины. Самто он это сразу понял. В день их встречи принцесса уж слишком мало была удивлена покушением на свою жизнь. Очевидно, что переживать подобное пришлось ей тогда не впервые.