Чтение онлайн

Если говорить, плохое или хорошее, то уж о моем отце, но кто он и где, если жив?

Когда-то спросила, по детской наивности, у матери. Вместо прямого ответа мать начала горячо превозносить достоинства… Сержанта – с таким воодушевлением, что любой человек усомнился бы в их наличии.

В детстве Олька часто мечтала найти своего настоящего отца. Мечтания обретали разную форму в зависимости от возраста и прочитанных книжек. В раннем детстве она терзала прадеда Максимыча, безотказно покупавшего ей безделушку или лакомство из своей нищей пенсии, и совсем беспомощного, когда Лелька попросила «купить папу». Особенно остро догоняла тоска по отцу позднее, когда читала Гюго или Диккенса. Отец становился похожим то на угрюмого каторжника Жана Вальжана, то на холодного скопидома Домби. Первому Олька сочувствовала, а потому осуждала Козетту, которая не ценила приемного отца (ей бы у Сержанта пожить). Домби ей не нравился, хотя обладал сильным козырем: он был родным отцом.

Появилась мысль найти отца. Писала Олька без ошибок, поэтому оставалось выбрать газету и сочинить письмо. Или обратиться на радио? Идея была заманчивая, но как ее осуществить, Олька не знала, и спросить тоже было не у кого. Замысел возник еще до того, как Дора отыскала Сержанта, потерявшегося во время войны. Война когда еще была, но ведь Дора нашла! На фоне Дориных многолетних поисков ее собственный замысел показался до смешного легко выполнимым, достаточно было обратиться в адресный стол, сообщить имя, фамилию… Но какая у него фамилия?

Это было серьезное препятствие.

Олька носила фамилию матери. Отчество – Кирилловна – не содержало никакого намека на остальные биографические данные.

Имя «Кирилл» на бланке адресного стола со всех сторон окружали прочерки.

Бабушка тоже не знала фамилии виновника ее появления на свет, зато после некоторого колебания рассказала, что, по всей вероятности, он все еще находится в тюрьме за растрату государственных денег.

Далеко от Домби, но ближе к Жану Вальжану.

Идею пришлось оставить. Бланк с «Кириллом» и прочерками порвала и выбросила, зато Жана Вальжана полюбила еще сильнее.

Что ж, Николай Денисович прав: мезальянс.

Олег – мальчик из хорошей семьи, а что такое она? – Невеста с жилплощадью и старенькой бабушкой в качестве рода-племени.

Теперь – жена, с теми же параметрами.

Скандал в благородном семействе.

Родители мужа ничего не знали ни о матери, ни о «Жане Вальжане», оказавшемся обыкновенным вором. Незнание вылилось в формулу «без роду без племени».

Я знаю, какому роду и племени я принадлежу, но не стану вам ничего объяснять и доказывать.

Ольга и мужу мало что объясняла. «С матерью не общаюсь, есть причины. Отца не помню». Правильнее было бы сказать: «Не знаю», но то немногое, что Ольга знала о нем, лучше было не опубликовывать.

Олежка – умница, не допытывался. Знал: захочет – расскажет сама. О чем-то догадывался, но явно не понимал, судя по недоумению на лице.

У него все было куда проще: дружная любящая семья, неприятности обсуждаются на семейном совете. Случилась размолвка с матерью или отцом – можно и нужно помириться.

Такой же план мирной инициативы он осторожно предложил Ольге: «Может быть, вам с матерью помириться, ведь много лет прошло?».

Как ему объяснить разницу между ссорой и предательством, если он предательства не знал? Человек из нормальной семьи с этим не сталкивается, а рассказать невозможно.

К тому времени как мы встретились, думала Ольга, каждый из нас прожил треть своей жизни; как об этом рассказать? У супругов есть общее настоящее и будущее, но разделить поровну прошлое невозможно, оно у каждого свое, со своим счастьем и со своим отчаяньем, понятными только тому, кто их пережил в своей семье, и какой бы она ни была, эта семья, она навсегда останется самой лучшей в системе координат прошлого.

В то время, когда Ольгу называли Лелькой, ее семья состояла из прабабки, прадеда и бабушки.

Это был род, и это было племя.

Прабабка любила Лельку строгой и сварливой любовью, прадед и бабушка – безо всякой строгости. К ним в семью приходила в гости мать (тогда – мама), красивая и нарядная, пахнувшая духами и табаком.

Первыми, один за другим, умерли старики, любимые и любящие. Она осталась жить с бабушкой. Это все еще была семья, хоть и маленькая – неполная, как сейчас говорят, и детство оставалось детством – до тех пор, пока мать не решила строить собственную семью, в которую зачем-то включила девятилетнюю дочку.

В детективном романе спросили бы, кому это было выгодно, но Ольке пришлось жить не в детективе, а в другой системе координат, чужой и уродливой, где нужно было выжить с минимальными потерями, а не ловить преступника.

Что ж, детство могло кончиться и раньше. Девять лет – вполне осмысленный возраст, чтобы с ним расстаться.

Только она сама в свои девять об этом не знала.

А теперь, к счастью, не осталось никаких рефлексий и комплексов, только воспоминания о счастливом детстве, которое потом оборвалось.

Теперь нужно было сдавать историю философии и английский, ходить на работу и делать ремонт в «крысятнике», чтобы найти обмен.

Появилась мечта – не столько о двухкомнатной квартире, сколько о том, чтобы расторопный Николай Денисович не обрел к ней ключ.

Потому-то и запомнился тот осенний вечер.

Олег перестал дуться. Она отодвинулась от секретера с разложенными конспектами и спросила:

– Он что, нашел «Архипа»?

– Хуже: «1984», – мрачно ответил Олег, но было видно: он рад, что она заговорила, будто ничего не произошло.

– Почему «хуже»?

– Потому что Солженицына хотя бы печатали…

– Вот и скажи, что это, мол, Солженицын. Он наверняка не читал. Или что фантастика какая-нибудь.

– А что я скажу, почему фотокопия?

– Да потому что книжный дефицит на дворе! В магазинах нет, в библиотеке не достать, на макулатуру тем более не купишь; вот люди и пересняли.

Он задумался.

– Откуда?

– Что «откуда»?

– Пересняли откуда?

– А мы почем знаем? Нам почитать дали – и спасибо; нам дела нет, кто да откуда.

Муж с облегчением погладил бородку.

– Это идея…

Ольга захлопнула секретер.

– Да и не будет он доскребываться. Вспыльчивые быстро отходят.

Николай Денисович не «доскребывался» – сделал вид, что ничего не было: ни сомнительных копий, ни «черт знает на ком», ни собственного его безобразного крика.

До этого эпизода свекор был ей симпатичен, и симпатия, как Ольге казалось, была взаимной. Высокий, прямой, с быстрыми, точными движениями и живыми хитроватыми глазами, Николай Денисович имел привычку неожиданно улыбаться, когда улыбки совсем не ждешь. Две длинные складки вокруг рта симметрично раздвигались, словно занавес, под усами становилась видна золотая коронка сбоку, и тогда в лице появлялось что-то авантюрное.