Свет земной любви. История жизни Матери Марии - Елизаветы Кузьминой-Караваевой
Шрифт:
Эмигрант «первой волны», выпускник Пражского университета и Сорбонны В. С. Варшавский вспоминал:
Те, кто уцелел, вернулись к своей прежней жизни рядовых эмигрантов: извозчиков, маляров, типографских наборщиков, мелких служащих.
Всего, по разным данным, в подпольных организациях и в войсках «Сражающейся Франции» участвовало от трех до шести тысяч русских людей.
Во всех частях Франции создавались партизанские отряды из бежавших советских военнопленных. В этой работе значительную роль играли эмигранты. Зная местные условия, жителей, язык, они были проводниками, связистами, разведчиками, бойцами. Эмигранты организовывали бегство советских военнопленных, месяцами укрывали их у себя на фермах, в частных домах.
Лев Любимов свидетельствует:
В городе Вьен почти все русские эмигранты пошли в партизаны. Были семьи простых русских людей – батраков, рабочих, иногда мелких фермеров, в которых все мужчины вступили в партизанские отряды, были молодые, родившиеся во Франции и порой даже не говорившие по-русски, но и они сражались в русских подразделениях за далекую родину, которую никогда не видели.
Если говорить не только о русских эмигрантах, а вообще о тех людях русского происхождения, кто сражался бок о бок с французами против фашистской чумы, то их число окажется значительно больше. Чтобы не казаться голословной, процитирую несколько абзацев из парижской газеты «Русская мысль» за 5 – 11 мая 2005 года. За два дня до выхода этого газетного номера на кладбище Пер-Лашез был открыт монумент погибшим советским солдатам, участникам французского Сопротивления.
Вот что пишет об этом корреспондент газеты Валерий Ганчиков:
Судьба распорядилась так, что полмиллиона советских военнопленных оказались во время Второй мировой войны на территории Франции. При первой возможности они бежали из лагерей. Те, кому удавалось уйти от облав и расстрела, вливались в ряды французских партизан и участвовали в боевых действиях. Они отличались мужеством и неиссякаемой волей к победе, дожить до которой удалось не многим. Более тридцати тысяч советских граждан погибли во Франции в общей борьбе за свободу.
В этом году российское посольство совместно с французскими министерствами обороны и ветеранов войны завершило работу по выявлению всех захоронений советских военных на территории страны. Самое большое из них – военное кладбище в Нуайе-Сен-Мартен в департаменте Уаза, где находятся могилы около 6700 человек. На территории этого некрополя установлен памятник «Цветы России» работы Владимира Суровцева. Он же автор монумента на кладбище Пер-Лашез, воздвигнутого на том месте, где до сих пор лежала лишь мемориальная плита.
Идея установить вместо нее скульптурную композицию принадлежит российскому послу Александру Авдееву и президенту Международной ассоциации русских ветеранов французского Сопротивления Олегу Озерову. Она была поддержана французской стороной, выделившей бесплатно участок кладбищенской земли, и президентом России Владимиром Путиным. Его аппаратом были оплачены расходы по изготовлению и транспортировке монумента.
Еще в предвоенные годы своей миссионерской деятельности, окруженная людьми подчас не только бедными, бездомными, но и падшими, русская монахиня вызывала много нареканий от властей. Случались у нее и столкновения с французской администрацией. Разумеется, ее открытые и неосторожные действия не могли не вызвать пристального наблюдения со стороны гестапо и его прихлебателей. Спасение евреев и помощь им, по сути, поставили для матери Марии знак равенства между жизнью и смертью. И кстати, многие, кто знал ее давно и близко, не одобряли этой неосторожности. Одним из таких старых друзей оказался Дмитрий Бушен – тот самый Д. Д. Б., которому в 1912 году в «Скифских черепках» было посвящено стихотворение. В своих воспоминаниях он писал, как рискованно и не всегда осторожно действовала мать Мария в то время.
Это было уже во время войны, после падения Парижа. Она вела себя… несколько вызывающе. Я ей говорил: Лиза, тише, тише, не надо. Не надо, чтобы немцы что-то подумали, что-то узнали. А у нее было по отношению к ним такое чувство, страшно вызывающее (которое она не скрывала), что их ненавидит и с ними борется… Помню, в этой комнате мы с Сережей (Эрнстом) говорили об осторожности, она обвинила нас, что мы держимся в стороне.
Оба, Дмитрий Бушен и Сергей Эрнст, являлись активными участниками французского Сопротивления. Они этого не афишировали из соображений конспирации.
Одному из участников Сопротивления – Александру Александровичу Угримову, занимавшему должность технического директора на кооперативной мельнице около Парижа, с помощью рабочих мельницы, шоферов и грузчиков, также входивших в русскую группу Сопротивления, удалось наладить получение в довольно больших количествах хлебных продовольственных карточек, которые раздавались всем остро нуждавшимся, в первую очередь прятавшимся от немцев. И спустя годы он часто вспоминал матушку Марию, ее необычный образ, напоминавший о юродивых, столь присущих земле Русской. Особо запомнилась Угримову встреча с ней в начале войны, когда монахиня приехала к нему договориться о доставке продуктов для тех, кого она скрывала от немцев у себя на рю Лурмель:
Чтобы подойти к нашей квартире, надо было войти в ворота и пройти весь мельничный двор, со всех сторон окруженный производственными зданиями. Я отчетливо помню, как она шла, и что у меня мелькнула мысль: «Что-то подумают рабочие и служащие», – так необычен был ее вид в русском монашеском одеянии, так резко выделялась она на фоне французского провинциального городка. И не только благодаря одежде, несколько небрежной, – весь ее облик был необычен, и рабочие, грузившие на машины мешки с мукой, не могли удержаться, чтобы не проследить за ней взглядом. Ведь это было «явление», которого они никогда не видели, что-то совсем особенное, ибо католические монахини разных орденов (монастырей) совершенно не похожи ни по одежде, ни по облику, ни по манере себя держать на православную монахиню вообще, а в особенности на такую, как мать Мария. Рослая, она шла широким шагом, прямо глядя перед собой через круглые очки в простой оправе – «нянькины очки», как сказала моя жена…
В этот день она осталась у нас обедать, и уехала с вечерним поездом. От этой встречи с ней у меня осталось воспоминание чего-то светлого, легкого. Общий язык мы, конечно, нашли сразу, и взаимное доверие… Хотя каждый из нас ничего лишнего о своих сопротивленческих делах и не говорил. Мало сказать, что она была бодрая и оживленная. Я запомнил ее улыбающейся, я бы сказал, духовно радующейся, как человек, нашедший настоящий путь к подвигу.
На следующий день, после разнарядки на утренней смене, в выбойном цехе, как обычно, рабочие обменивались новостями о всех событиях, происходивших на мельнице, во Франции и во всем мире… И здесь, как я и ожидал, конечно, не обошлось без насмешливых замечаний насчет моей вчерашней посетительницы. Я объяснил рабочим (с которыми был в очень хороших, простых отношениях), что это русская монахиня; но при этом заметил, что это объяснение никого не удовлетворило; очевидно, скептические французы имели уже свое мнение… Наконец старик Куапель, сплюнув старую жвачку табака, заявил:
– Говорите мне все, что хотите; я никогда не поверю, что это – женщина: я хорошо видел большие мужские ботинки, высовывавшиеся из-под сутаны.
И в знак того, что он не дурак и не желает больше разговаривать на эту тему, этот упрямый старик закатал себе за щеку новую порцию самосада…
Уже после войны А. А. Угримов рассказал рабочему, кем именно была та монахиня, а старик сокрушенно признался:
– А я-то был уверен, что к вам какой-то переодевшийся мужчина приезжал по делам Сопротивления – ведь я-то знал давно, чем вы занимались…
Зима 1942/1943 годов решила судьбу России: немцы докатились до Волги и наткнулись на твердыню Сталинграда. Героический подъем с новой силой охватил всю страну. Наши соотечественники за рубежом с каждым месяцем убеждались в несомненном: война проиграна Германией и ее отступление теперь окончательное.
Одна из мемуаристок, Т. Манухина, не без удовольствия рассказывала, как, придя навестить митрополита Евлогия, застала его сияющим, с иллюстрированным журналом в руках. Владыка любовался портретами советских маршалов:
– Смотрите, смотрите, подлинные орлы… Вот этот на Кутузова похож, а вот – Багратион, а вот этот – Барклай… Какие молодцы! Какие лица! Благообразные, волевые, умные…
По-звериному чувствуя сжимающееся кольцо, фашисты все больше свирепели. Деятельность «Православного дела» не могла не привлечь их внимания. К тому же, как вспоминают некоторые члены Лурмельского комитета, по незнанию или по неосторожности обитатели дома 77 на рю Лурмель очень часто пренебрегали самой элементарной конспирацией. Дошло до того, что гестапо удалось внедрить в организацию матери Марии своего человека! И худшее произошло: 8 февраля 1943 года немцы сделали налет на общежитие. Произошло это следующим образом. Накануне мать Мария уехала за продуктами на пригородную ферму. В это время фашисты ворвались в дом на улице Лурмель, чтобы арестовать ее. Не застав матушку, они обыскали дом и взяли заложником ее двадцатидвухлетнего сына Юрия и несколько позднее – отца Димитрия Клепинина. Обещали отпустить юношу, если мать вместе с Федором Пьяновым явится к ним сама. Ее немедленно известили о случившемся, она отправилась выручать сына, но гестаповцы, как и следовало ожидать, и не собирались выполнять свое обещание: арестовав мать Марию и ее соратника Ф. Т. Пьянова, не выпустили и Юрия. Впрочем, было бы удивительным, если бы случилось иначе: ведь при обыске у Юры Скобцова обнаружили компрометирующие документы, ясно говорящие о помощи евреям, которой он занимался.
По мнению отца Сергия Гаккеля, аресту матери Марии не в последнюю очередь «содействовало злобное отношение к ней эмиграции».
Софья Борисовна Пиленко навсегда простилась и с дочерью, и с внуком. Гестаповец Гофман, выходец из Прибалтики, по-русски крикнул пожилой женщине:
– Вы дурно воспитали вашу дочь, она только жидам помогает!
Софья Борисовна с достоинством ответила, что это неправда, для ее дочери «нет эллина и иудея», а есть человек, она и туберкулезным, и сумасшедшим, и всяким несчастным помогала.
– Если бы вы попали в какую беду, она и вам помогла бы, – с упреком добавила Софья Борисовна.
Мать Мария улыбнулась и сказала:
– Пожалуй, помогла бы…Софья Борисовна рассказывала о нелегком прощании с любимой дочерью:
Пришло время моему расставанию и с нею. Всю жизнь, почти неразлучно, дружно, прожили мы вместе. Прощаясь, она, как всегда, в самые тяжелые минуты моей жизни (когда сообщала о смерти моего сына, а потом внучки), сказала и тут:
– Крепись, мать!
Обнялись мы, я ее благословила, и ее увезли навсегда. На другой день приехал Гофман и сказал:
– Вы больше никогда не увидите вашу дочь.
Как я узнала от некоторых из бывших с нею в лагерях и в Равенсбрюке, она утешала и, чем могла, помогала многим. Мать Мария еще в Равенсбрюке попросила одну даму, жившую с ней вместе, запомнить и передать ее слова (у них не было ни бумаги, ни карандаша), чтобы передать эти слова владыке Евлогию, о. Сергию Булгакову (мать Мария думала, что он еще жив) и нам. Вот эти слова: «Мое состояние – это то, что у меня полная покорность к страданию, и это то, что должно со мною быть, и что если я умру, в этом я вижу благословение свыше. Самое тяжелое и о чем я жалею, что я оставила свою престарелую мать одной».