Свет земной любви. История жизни Матери Марии - Елизаветы Кузьминой-Караваевой
Шрифт:
Семейная жизнь Блока мне была мало понятна: он был женат на очень красивой и очень привлекательной Любовь Дмитриевне, был очень дружен с нею, но пренебрегал ею как женой.
В январе 1904 года Александр Блок с молодой женой приехал в Москву, где и произошло их знакомство с Андреем Белым (Борисом Бугаевым). Вначале и тот был охвачен мистико-платоническим чувством поклонения Прекрасной Даме блоковских стихов, но постепенно по-настоящему, по-земному влюбился в жену своего друга и открылся ей в своих чувствах. А Люба – Люба посвятила в произошедшее… мужа и его мать.
Любови Дмитриевне, конечно, нравилось то, что в ее власти было «спасти» или «погубить» бурно влюбившегося поэта, которого все окружающие считали выдающейся личностью. Ее наконец-то просто полюбили – не как Прекрасную Даму, а как молодую, привлекательную женщину. И Белому удалось вскружить ей голову. В воспоминаниях на склоне лет она писала: «Я стремилась устроить жизнь, как мне нужно, как удобней…» Любовь Дмитриевна вся в этом запоздалом признании, считают литературоведы: она всегда стремилась жить «как удобней» и не пощадила ради этого ни Белого, ни Блока.
Известно: эта история завершилась тем, что Любовь Дмитриевна осталась с Блоком. Правда, поэт не стал от этого счастливее… «Недобрая, самолюбивая, необузданная» – такую характеристику давала Любе его тетушка Мария Андреевна Бекетова.
Еще в самом начале их брака тетушка записала в своем дневнике:
Она, несомненно, его любит, но ее «вечная женственность», по-видимому, чисто внешняя. Нет ни кротости, ни терпения, ни тишины, ни способности жертвовать. Лень, своенравие, упрямство, неласковость, – Аля [2] прибавляет – скудость и заурядность; я боюсь даже ей сказать: уж не пошлость ли все эти «хочу», «вот еще» и сладкие пирожки. При всем том она очень умна, хоть совсем не развита, очень способна, хотя прямодушна и сознает свои недостатки, его любит… Он – уже утомленный и страстью, и ухаживаньем за ней, и ее причудами, и непривычными условиями жизни, и, наконец, темнотой. Она свежа, как нежнейший цветок, он бледен и худ…
Жадно хлебнув обретенной свободы, Любовь Дмитриевна решила утвердиться в театре. Выступала она под другой фамилией – Басаргина. Уже после революции сыну Корнея Ивановича Чуковского, Николаю, довелось услышать в ее исполнении поэму Блока «Двенадцать»:
Читала Любовь Дмитриевна, а Блок сидел сбоку на стуле. Любовь Дмитриевна читала шумно, театрально, с завыванием, то садилась, то вскакивала. На эстраде она казалась громоздкой и даже неуклюжей. Ее обнаженные до плеч желтоватые руки метались из стороны в сторону. Блок молчал. Мне тогда казалось, что слушать ее ему было неприятно и стыдно…
Догадываясь и сама в глубине души, что талантом ее Бог не наградил, Любовь Дмитриевна захотела взять упорством и работой. Блок привыкал к одиночеству… От жены приходили письма: «Люблю тебя одного в целом мире. Часто падаю на кровать и горько плачу: что я с собой сделала?» Блок отвечал – не ей, а себе:
С тобою смотрел я на эту зарю —
С тобой в эту черную бездну смотрю…
Любовь Дмитриевна какое-то время пыталась восстановить семейную жизнь. Но хватило ее ненадолго: она опять увлеклась сценой, и снова театр увел ее от Блока. Располагая средствами после смерти отца, она финансировала постановки Всеволода Мейерхольда. Завела и очередной роман – на сей раз с писателем Георгием Чулковым, также дружившим с Блоком.
Домой Любовь Дмитриевна возвращалась всегда, подчеркивают биографы Блока. Однажды это оказалось связано с тем, что она ждала ребенка (результат очередного мимолетного романа с молодым литератором Евгением Ивановым). Затаилась, ушла в покорность судьбе, горько оплакивая «гибель своей красоты». (Ей, видимо благодаря поклонению Блока, было свойственно сильно преувеличенное представление о своей наружности.) Александр Александрович, по ее словам, «очень пил в эту зиму и совершенно не считался с ее состоянием». А он между тем возлагал на чужого ребенка какие-то свои затаенные надежды. Ему казалось, что вот сейчас-то жизнь может пойти по-другому. Люди запомнили его в эти дни «простым, человечным, с небывало светлым лицом».
Мальчик, названный Дмитрием, – в память Менделеева, прожил всего восемь дней. Блок в письмах называл его: «наш сын». Он сам похоронил младенца, потом каждый год навещал могилу.
В дневнике М. А. Бекетовой есть такая запись:
…мне ужасно жаль маленькую крошку… Мне жаль его потому, что Любе его мало жаль. Неужели она встряхнется, как кошка, и пойдет дальше по-старому?…
Похоже, что сам поэт не слишком-то дорожил своим браком. В ноябре 1907 года он сильно увлекся Натальей Николаевной Волоховой – эффектной актрисой из труппы Веры Комиссаржевской. Роман оказался настолько бурным, что Александр Александрович всерьез подумывал о разводе с Любой и женитьбе на Волоховой. Но страсть его довольно скоро стала остывать, подарив отечественной литературе поэтические шедевры, вошедшие в блоковские циклы «Снежная маска» и «Фаина». На момент его знакомства с юной Лизой Пиленко отношения с Натальей Николаевной неуклонно близились к своему финалу. Семейной гармонии тоже не было… Александр Александрович все больше и больше «прозревал» относительно душевных качеств воспетой им Прекрасной Дамы. Об этом свидетельствуют дневник и записные книжки поэта. К примеру, запись от 18 февраля 1910 года:
Люба довела маму до болезни. Люба отогнала от меня людей. Люба создала всю ту невыносимую сложность и утомительность отношений, какая теперь есть. Люба выталкивает от себя и от меня всех лучших людей, в том числе – мою мать, то есть мою совесть. Люба испортила мне столько лет жизни, измучила меня и довела до того, что я теперь. Люба, как только она коснется жизни, становится сейчас же таким дурным человеком, как ее отец, мать и братья. Хуже, чем дурным человеком, – страшным, мрачным, низким, устраивающим каверзы существом, как весь ее поповский род. Люба на земле – страшное, посланное для того, чтобы мучить и уничтожать ценности земные. Но – 1898–1902 сделали то, что я не могу с ней расстаться и люблю ее.
А еще в 1902 году в своем дневнике поэт вопрошал:
Где же вы, родные сердца, отчего вас так мало, отчего вы не пойдете за чистым, глубоким, может быть, частями «безумным», зато частями открывающим несметные сокровища «глубинных» чувств и мыслей…
Но расслышал ли он в юной Лизе Пиленко биение родного сердца?…
Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая…
Как отличалась эта гимназистка и от неугомонной эгоистичной Любы, не умеющей ничем жертвовать, и от экзальтированной, но холодной Волоховой, и от всех других женщин, встретившихся Блоку на его пути! Она тонко почувствовала внутреннее одиночество поэта, жалела его и горела желанием спасти… Уже тогда, в гимназические годы, в ее характере проявилось стремление к самопожертвованию, к самоотречению – черта, которая позже в эмиграции, в Париже, позволит ей стать для многих настоящей спасительницей.
Глава 4 Без любви
И слова: «все еще впереди»
Заменились словами: «все было».
Я скорбевшее сердце укрыла
Без любви у себя на груди.
Е. Кузьмина-Караваева
Выросшая Лиза, уже Елизавета Юрьевна, вспоминала свои отроческие годы:
За плечами было только 14 лет, но жизнь того времени быстро взрослила нас. Мы пережили японскую войну и революцию, мы были поставлены перед необходимостью спешно разобраться в наших детских представлениях о мире и дать себе ответ, где мы и с кем мы. Впервые в сознание входило понятие о новом герое, имя которому – Народ.