Чтение онлайн

Маленькая кокетка первый год на французских каблучках. То вынет ногу из туфли, то всунет обратно. От наблюдательного взора следователя не ускользнуло ее нетерпеливое желание спровадить его. Да, да, он совсем забыл: ему ведь надо сейчас забежать ненадолго к одному знакомому, тут, близехонько.

Оставшись вдвоем со Зборовским, Бэллочка обрадовалась: так хотелось поговорить с ним. Давно он обходит их дом. Почему?

— Вы не обиделись на нас за что-нибудь, Сергей Сергеевич? Мы все в недоумении.

— Кто именно, Бэллочка?

— Мама, папа, ну и, конечно, я. — Говорит, глядя в сторону, будто обращается к кому-то третьему.

— И ваш папа — Борис Маркович?

— Да…

Смотрит на нее в упор: ничего она не знает. Не дав себе времени одуматься, выпалил:

— Мне, Бэллочка, запрещено бывать у вас.

— Кто? Кто запретил?

Следовало бы умолчать, а он:

— Запрет исходит от… провизора Лемперта. От вашего папаши.

— Почему запрет? При чем тут папа? Ну договаривайте, прошу вас.

Он вынул из кармана пиджака конверт и подал ей. Очень не хотелось, чтобы сейчас вернулся Кедров.

Узнала почерк. Пробежать письмо — дело секунд. Напуганный отец в самых изысканных выражениях просил «снизойти… быть джентльменом… не кружить голову бедной девочке…» Подпись: «Преданный вам Б. Лемперт».

Лицо у нее детски растерянное.

— Что ж, я… я знала о письме.

Теперь еще больше уверен: ничего не знала. На минуту любопытство взяло было верх над жалостью, потом жалость — над любопытством.

— Что касается этого, — снял пальцем с ее щеки слезу, — то скоро все у вас пройдет. Увидите — пройдет!

Позднее, по дороге домой, Зборовский поведал Кедрову о своем разговоре с Бэллочкой.

— Фу-ты, — Кедров вернул ему конверт, — и вы эту цидулю дали прочесть ей?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы все встало на свое место.

— Зачем же так грубо? Поймите: ее с детства растили, как говорится, в вате. В головке у нее сумбурная начинка жантильных правил для «девушек из порядочного дома». А вы?.. Ох сгорит, сгорит порхунок.

В праздничные дни Соколов, как правило, лично обходил все палаты. Поздравлял больных, сестриц и хожалок. Заглядывал в кухонные котлы — чем угощаете? Проверял запасы лекарств в аптечных шкафах, запас белья.

Столкнувшись со Зборовским, потянул его за собой:

— Как нельзя кстати!

Зайдя в кабинет, кивнул на стул.

— Земская медицина, дружок мой, не зря создавалась. Думаете, от нас требуется только глубокая медицинская ученость? Не-ет, лапушка, этого мало. Мы люди особой породы, с особенным сердцем. Чеховский Дымов — вот образец служения народу. И уж если врач однажды полечил мужиков и баб, то, кем бы он впоследствии ни стал, — профессором или академиком, смею вас заверить: годы земства ему запомнятся навсегда. На каждом шагу пригодятся… Вы мне очень, Сергей Сергеевич, нужны.

Зборовский выжидал. Соколов был дружески расположен к нему, но обладал странной привычкой — никогда сразу не приступать к объяснению по существу.

— Сельские пункты иные называют богоугодными заведениями. Сколько там безграмотных фельдшеров! Сами ведь сетуете: крестьянки доверяют повитухам. Следовательно, что нужно делать, Сергей Сергеевич? Нужно этих повитух обучать акушерству.

Зборовский привычно выключает на некоторое время слух. На жестяных карнизах окон толчея безмятежных голубей. Серо-голубые, матово-черные, они поклевывают хлебные крошки. В больничном дворе прыгает через скакалку малышка. Ее белое кружевное платьице перехвачено красной шелковой лентой. Такой же яркий бант в волосах. Сегодня праздник! Сегодня пасха!

Соколов то ввинчивает трубку стетоскопа в кружок, то вновь разнимает их. Как обычно, добирается с дальнего подъезда:

— У вас весьма существенное преимущество, по крайней мере передо мной.

— То есть? Нельзя ли уточнить — какое?

— Пожалуйста: у вас — молодость! Грех, который, как известно, предполагает некоторые качества: завидную энергию, расторопность. Так вот какое дело, Сергей Сергеевич. — Заговорил наконец о главном. — Я, как известно вам, намерен создать при лечебнице школу сестер. Рассчитываю в основном на вашу помощь. Идет? Согласны?

— Не знаю, Варфоломей Петрович, не сведущ я в подобных вопросах.

— Отговорки: «Оно бы очень можно, да никак нельзя…» Мне пошел сорок первый, но, признаюсь, сестер обучать тоже не выпадало. В земской управе дают средства и помещение. А в остальном давайте сами развертываться. Вы и я. Согласны?

— Другого пути, как я понимаю, нет?

Варфоломей Петрович откинулся в кресле, не замечая, как осыпается пепел папиросы на его праздничный, кофейного цвета, костюм. В глазах его радость: не пришлось долго уламывать, вопрос решен, все договорено, все отлично.

Ничто так не скрашивает пребывания в Нижнебатуринске, как общение с этим человеком. Сергей Сергеевич хотел было уйти и крайне удивился, когда Варфоломей Петрович вдруг, замявшись, заглянул ему в глаза:

— Как настроение?

— Не жалуюсь.

— Хитрить не буду, я задержал вас и по другому поводу. Не догадываетесь?

— Нет.

— Немудрено. Вы, полагаю, не влюблены?

— Нет, не влюблен.

Соколов погрозил карандашом:

— Эх, молодой человек! — Затем вернулся к тому, насчет чего обещал не хитрить: — Была вчера у меня одна… пациентка. Молодая особа. Очень молодая! — Оттянул пальцами нижнюю губу. — Просила, чтоб я ее вылечил, понимаете?..

— Что ж тут особенного, — недоумевал Зборовский. — Обычная просьба.

— А ну вас! — рассердился Варфоломей Петрович. — В том-то и дело, что болезнь необычная. И подобных больных мне пользовать не случалось. Я ей: «На какую тему плачете?» А она… вы догадываетесь, о ком я говорю?..

— Нет.

— О Бэллочке.

— Что случилось?

— Влюблена… Все в конечном счете ее… сугубо личное. Но для Лемпертов, считаю своим долгом предупредить, тут может разыграться вторая трагедия. Девочка страдает. Просит, наивная, вылечить… А как?

О посмертной бумаге фельдшера прежде других стало известно в Комаровке Кучерявому: про такие дела и положено осведомлять сельского старосту. Ну а от него, само собой, добрую весть принесла Настенька. Она прибежала в амбулаторию веселая. Давно такой не видывала ее Даша.

— Что я тебе ска-ажу! — крикнула она и принялась целовать подругу.

Таким образом, лишь три месяца спустя после смерти Андреяна, Даша узнала, что в бумагах фельдшера нашли и такую, в которой он, словно предчувствуя близкий конец, завещал по духовной свою избенку «Дарье Платоновне Колосовой, крестьянке села Комаровка, Нижнебатуринского уезда, Глыбинской губернии». Выслушав Настеньку, Даша диву далась: почему завещано ей?