Чтение онлайн

Стёпа вскочил и заметался по комнате, ероша свои черные, слегка припудренные сединой волосы. Он выхватил из стакана ручку и стал грызть её со стороны стержня.

– Ты понимаешь? – вдруг остановился он, схватив меня за плечо. – Ты понимаешь?

– Конечно, понимаю, – ответил я. – Песня – огонь. Только при чем тут твой ноут? Он тихо её играл?

Степан застонал и закрыл рукой глаза. Затем защелкал пальцами и стал рыскать взглядом по потолку.

– Ты пойми, брат, – наконец, сказал он, буравя меня глазами, – Пейдж и Плант [4] могли ничего больше не сочинить в жизни. Могли даже не сочинять. Им можно было завязать с сочинительством и играть всю жизнь одну только «Лестницу». И всё равно они были бы круты, а песня была бы шедевром. Это ты понимаешь?

Я щелчком сбил таракана с печенья, сгреб крошки в ладонь и высыпал их в кружку.

– Я понял твою мысль. При чём тут ноут? Ты же знаешь, что не заработаешь на новый.

– Да как при чём?! – вскричал Стёпа. – Ещё как при чём! Леонардо да Винчи мог написать одну Джоконду и бросить кисти. Квины могли записать одну «Рапсодию» и забить нахрен! Харпер Ли – «Пересмешника», Достоевский – «Бесов», Сэлинджер – «Над пропастью»…

– Ли и так только «Пересмешника» написала, – перебил я его. – Всё остальное там что-то не очень-то получилось, как я понимаю.

– Вот! – Стёпа победно затряс кулаком перед моим лицом. – И она вошла в историю! Написала одну книгу и вот она, – он не глядя ткнул пальцем в стеллаж, угодив на «Марсианские хроники» Брэдбери, – стоит на полках во всех квартирах! Ещё и Пулитцера получила!

– Ну, во всех – это ты хватил, конечно, – сказал я.

– Да фу! – скривился друг. – Ты не про то! И я не про то!

– Стёпа, дружище, – я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, – мысль свою ты до меня донес. Есть люди, которые сотворили шедевры, отметились в истории. Дальше что? Ноут зачем располовинил?

Степан отвернулся к окну и скрестил руки на груди, устремив взгляд в воображаемую даль. Ни дать ни взять – император Нерон над горящим Римом. Губы плотно сжаты, скулы напряжены, майка-туника почти развевается на ветру.

– А я – нет, – произнес он.

– Ты нет что?

– Я не сотворил.

– Мм, – промычал я.

– Что «м»? – Стёпа начал закипать. – Я пишу долбанные рассказы уже десять лет. Десятка, брат! И где я? Дохлый самиздат и яндекс дзен? Проза, мать её, ру? Куда я иду? Где мой шедевр? Такой рассказ, чтобы все прочитали и сказали, ну всё, можно сдохнуть, ибо ничего лучшего больше никто никогда не напишет! Где он? Где этот текст?!

– Стёпка, – сказал я и сдернул его кружку с комода, – пойдем-ка чаю вскипятим. Тебе надо чайку глотнуть, крепкого. Заварка-то у тебя хоть есть?

Он не ответил.

Я прошел на кухню. В раковине высилась груда грязной посуды со следами любимого нами в студенческие годы «кетчонеза» – смеси майонеза и кетчупа. Те же следы, что на его майке. В алюминиевой кастрюле на газовой плите в мутно-желтой жиже плавали серые бляшки плесени, источая смрад. На крохотном столе в углу кухни стояла солонка и сахарница, стол был усеян смесью соли и сахара, в которой валялись трупики тараканов.

Я стал шарить по шкафам, в большинстве своем пустым, и в одном из них нашел смятую коробочку с чайными пакетиками. Набрал в чайник со свистком воды из-под крана и поставил его на газ.

Маленький «Стинол» встретил меня сияющей белой пустотой. В его дверце стояли бутылки с кетчупом, майонезом и двумя другими соусами бурого цвета, о природе которых трудно было догадаться, поскольку Стёпа сорвал с бутыльков этикетки. В морозильной камере лежали три пачки пельменей, одна початая.

– Дружище, – спросил я, – а ты когда ел в последний раз?

Степан что-то пробубнил из комнаты.

– Когда-когда?

– Еда, – сказал Стёпа, входя в кухню, – только отвлекает от творчества. Я не могу писать на сытый желудок. Все великие писали голодными и нищими, чтобы после смерти стать…

– Сытыми и богатыми? – съязвил я.

– Великими! – рявкнул Стёпа, потрясая кулаками. – Именно это делало их великими.

Я пожал плечами и принялся мыть посуду.

– Я сомневаюсь, что Стивен Кинг объявляет голодовку каждый раз, как пишет роман.

– Стивен Кинг опопсел, – Степан присел на табурет и водрузил локти на стол, прямиком в рассыпанный по его поверхности соленый сахар. – Но когда он начинал писать, он был нищим и часто голодал.

– Ну, знаешь, – ответил я, не поворачивая головы, – если твой сосед Вадик с третьего этажа, перестанет есть, он вряд ли создаст шедевр, а вот язву себе заработает, учитывая, сколько он бухает.

Степан вздохнул.

– Ты не понимаешь.

– Куда мне…

Пока я мыл посуду и ставил на огонь пельмени, мы молчали. Прибравшись на кухне и накормив моего друга, я посчитал, что на пару дней вполне могу оставить его одного.

– Бабу тебе надо, Стёпыч, – сказал я уже на пороге. – Рассказы у тебя хорошие. Пиши их дальше. С ноутом я что-нибудь придумаю. А пока, вон, на бумагу строчи. Давай, счастливо.

Степан помолчал, затем подобрал с пола нижнюю часть ноутбука и скрылся в комнате.

Дела закрутили меня больше, чем на два дня, и к Степану я попал только на четвертые сутки. Когда я вошел в его грязное обиталище, комнату заливал яркий солнечный свет, окно было широко распахнуто, короткие суконные занавески колыхались. Сам хозяин сидел на полу и, сдвинув брови и высунув набок язык, скотчем приклеивал нижнюю часть ноутбука к монитору. На этот раз Степан накинул махровый халат, а на ноги надел клетчатые тапки с рваными дырками на месте больших пальцев.

– Ты серьезно? – спросил я без приветствия. – Скотч? Стёпа, это же не поделка из картона.

– А где ноут, который ты обещал? – парировал Степан, не глядя на меня.

Я почесал в затылке.

– Один мой кореш, он работает в сервисе, сказал, что как только получится, он соберет тебе комп из кусков, но на это нужно время. В любом случае, скотч твой ноут не воскресит.

– Это ты так думаешь, – сказал Степан, заклеивая широкой лентой трещины на мониторе. – Я думаю иначе.

Я пожал плечами и огляделся.

На столе лежали исписанные листы бумаги. Только Стёпа мог писать один и тот же текст разным почерком, будто писали разные люди. Сначала это были аккуратные, тщательно выведенные буквы, как в школьной прописи. Через пару абзацев они превращались в дутые кругляши и будто катались по странице туда-сюда. Потом строки становились угловатыми, резкими, как порывы колючего зимнего ветра, а к концу страницы они расплющивались и вытягивались в струну, так что разобрать написанное не смог бы даже заправский врач.