Чтение онлайн

Никаких «иллюзий», впрочем, Мглистая Засека не порождала. Просто если бы Эгин все-таки нашел дорогу к Золотому Ножу, в соответствии с замыслом Адагара он не смог бы подойти к домику на расстояние, достаточное для того, чтобы быть услышанным. Звуки его голоса проникали бы за Засеку беспрепятственно, но не могли бы достичь домика по причине удаленности последнего от Засеки. А вот обратно – из-за Мглистой Засеки вовне – звуки, производимые живыми существами, не поступали вообще. Взор Аррума ее не проницал, а живое существо могло только выйти из-за Засеки, но отнюдь не проникнуть внутрь очерченного контура.

Адагар был мастером подобных невидимых преград. Он не сомневался: если Эгин и приехал, то бьется сейчас лбом о невидимую стеклянную стену где-то там, внизу, под скалой.

Посох уже был почти готов к новым плевкам. Но в мире не происходило ничего опасного. Дул сильный северный ветер. Стоять на скальном уступе было неуютно. Да и смысла особого, похоже, не имело.

Адагар решил спуститься вниз. Но не успел он сделать первый шаг, как напоенная холодной влагой темнота справа от него разверзлась, словно раздираемый кинжалом шелковый полог шатра. И из нее ринулась на Адагара в затяжном смертельном прыжке та самая белая медведица.

На сей раз прыти Адагару не хватило. Все, что он успел сделать, это крепко схватить обеими руками посох и с горем пополам сгруппироваться перед неизбежным падением. Даже не пытаясь обороняться, поскольку в воздухе это было почти невозможно, маг полетел вниз вместе с медведицей, увлекающей его передними лапами в пропасть.

Он даже не успел спросить себя «откуда она появилась?», хотя именно этот вопрос жгуче интересовал его как мага. Мага, не знающего об инверсной трансформации, во время которой гэвенг-форма расслаивается на две эквивалентные составляющие: белую и черную, одна из которых остается гибнуть, а другая пытается выжить с ополовиненным запасом жизненной силы.

Они падали совсем недолго. Но даже за эти секунды Адагару врезался в память звериный оскал, в котором появилось что-то новое, какая-то неведомая, человеческая изможденность.

Адагар был заворожен и новым, совершенно потусторонним выражением ее глаз. Теперь решимость зверя расправиться с ним была настолько твердой, что противопоставить ей Адагар не мог ничего.

Он сумел не потерять в полете свой посох. Он сумел даже удачно приземлиться на ноги и не разбиться о камни. Но когда его с размаху придавила сорокапудовая туша, он не смог сделать ничего.

Медведица двумя шаркающими движениями, словно отирая с передних лап грязь, разодрала ему живот, одним ударом расколола грудину и с усталым рыком погрузила белую морду в пульсирующую бешеным родником грудь.

Вдосталь напившись соленой крови, медведица, ощутив небольшой приток сил, которых после инверсной трансформации у нее оставалось совсем немного, всего-то на один такой смертоносный прыжок, аккуратно схватила зубами дергающееся сердце.

Она уже собиралась было сесть на зад и полакомиться добычей, как вдруг правая кисть Адагара, судорожно стиснула шест и тот – повинуясь ли предсмертной воле хозяина, собственной ли прихоти, выплюнул последнее, совсем жалкое и все-таки вредоносное щупальце.

Это щупальце пропалило левый бок медведицы, прошло ее тело насквозь и, выйдя наружу справа от станового хребта, растаяло среди низких горных туч – заклинания Адагара больше не могли воззвать силы огня к буйству. Заклинатель был мертв.

Раненная уже во второй раз медведица вскочила и что было мочи врубилась обезумевшей головой в ствол вековой сосны. Отрыгнув с полведра желчи, она заревела так жалобно и оглушительно, что Эгину пришлось закрыть уши пальцами: он опасался в равной степени и за свои барабанные перепонки, и за свой рассудок.

Но когда он наконец взобрался на поляну, где рядом с окровавленным и изуродованным телом его абсолютно обнаженного и, по-видимому, абсолютно мертвого двойника бесновалось огромное животное, опасения, все существующие в мире опасения, покинули его. Потому что перед лицом смерти тревожиться о чем-либо, даже о победе, бессмысленно. А белая медведица казалась ему теперь ничем иным, как воплощенным божеством смерти.

Успокаивая дыхание, Эгин выдвинул из ножен «облачный» клинок. По нему ползли серо-фиолетовые шипучие змейки, не предвещающие ничего хорошего.

Эгин медленно приблизился к зверю – он уже мог отчетливо различить черный, с обугленной шерстью вокруг, треугольник раны на ее левом боку. И почти такой же по размерам треугольник – на спине.

Медведица стонала, отрывисто выла и рявкала в сокрушительном забытьи. Она кувыркалась, каталась по земле и, казалось, пока не замечала его. Эгин не знал, да и не мог знать, что Зверда, пронзенная коварным оружием Адагара, буквально ослепла от боли.

Эгин знал только то, что видел: это белое чудовище убило и изуродовало труп Адагара. Это белое чудовище устроило невиданное разорение на горе Золотой Нож. Вдобавок, это белое чудовище сорвало ему свидание с баронессой Звердой!

Но самое главное, то, что заставило Эгина гадливо содрогнуться и что более всего подпитывало его желание уничтожить медведицу, уничтожить во что бы то ни стало, так это воспоминание о том, что именно такой монструозный зверь, такая же белая самка медведя была на рисунке, обнаруженном им в Доме Герольдмейстеров, в комнате погибшего Альсима.

«Овель говорила, что тело Альсима, когда его нашли, выглядело так, как будто тигры из Нарабитских гор играли им в мячи. Тигры, ясное дело, тут не при чем. Альсима убила такая же, а скорее всего – эта самая медведица. Белая медведица.»

Воспоминания о погибшем друге и щемящее чувство утраты вдруг воскресли в нем с поразительной реалистичностью. Незамедлительно к ним присоединилась и горечь разлуки с Овель. И та разрывающая сердце, не находящая выхода нежность, которую испытывал он к замужней баронессе Маш-Магарт. И раскаяние перед Лагхой, и жалость к погибшему ни за грош Адагару. И тяготы пути в коварный Ит. И даже тот глубинный, нутряной ужас, который посеяло в его душе зрелище Нового Ордоса, сокрушенного землетрясением. Казалось, в существовании этой беснующейся от боли медведицы сосредоточилась причина всех его горестей, всех потерь.

Эгин занес меч. Он был теперь уже совсем недалеко от раненого животного – на расстоянии двадцати шагов.

Конечно, это расстояние медведица, которая сейчас с подвываниями вылизывала свой кровоточащий бок, могла преодолеть в три прыжка, даже несмотря на ранение. Эгину было известно, что поставленные в безвыходное положение животные нередко обнаруживают удивительные резервы сил и живучести.

Медведица повернула к нему свою измазанную кровью морду, посмотрела на него невидящим взглядом, но, зачуяв вражий дух, приподнялась на передних лапах, как бы готовясь к обороне.