Svetlyi drive

Все счастье вечной жажды в нас

Не утолит, не успокоит

П.П.

Пахло локомотивами, согретым на солнце креозотом. Даже сюда, в стеклянное торжище вокзального павильона, доносился этот призвук красоты. Я аккуратно уместила рюкзак на движущейся ленте и успела размяться за эти несколько секунд, пока он полз по ней, чтобы снова навалиться на мои плечи. Ничего, прекрасное не бывает легко – говорили греки, даже если оно представляет из себя нехитрый набор, который выслала мне бабушка транспортной компанией: пара заготовок, что-то сырокопченое и четыреста двадцать вторая маечка из секонда. К языкам любви, человеческим или ангельским, я старалась относиться чутко, даже если они были мне непонятны. А бабушку в ответ я, к сожалению, ничем не могла порадовать, кроме скромного принятия и телефонной благодарности. Но теперь, вместо того, чтобы перейти на свою электричку, которая доставит меня вместе с ношей домой, я зачем-то шла по залу ожидания дальнего следования на Ленинградском вокзале. Видимо, решила, что, приблизив к себе Петербург хоть на пару десятков метров, я стану чуть меньше по нему скучать.

Странность в моих отношениях с городами заключалась в том, что, неспешно планируя переезд, я в то же время уже начинала скучать по Москве. Городу, который я слишком любила и знала, который сделал меня мной, по которому я могла бы водить экскурсии. Но они, пожалуй, были бы настолько специфическими, что оставалось совершать их с воображаемыми реципиентами. Как я, впрочем, и поступала.

Несколько лет я почти жила в пределах бульварного кольца, и мой вечерний взгляд – когда присыпанный пеплом, когда – метафизическими блестками, одним из первых замечал на обломках Белого города какое-нибудь новооткрытое злачное место, хотя я в таких никогда не бывала. Патриаршие, где толпились максимально пафосные автомобили, прогуливались блестящие женщины с огромными ресницами или звенели цветными стаканами милые подростки с открытыми в любое время года щиколотками, были частью моего будничного маршрута. Часто, пробираясь сквозь роскошествующую толпу после какого-нибудь двенадцатичасового рабочего дня, я вновь и вновь испытывала свое человеколюбие. Чаще было безразлично, чем как-то еще, разве что какой-нибудь возглас из пробки в двадцать два сорок четыре: «Ребяяяята, скорееее, я за алкашкой опаздываю!» умел вызвать у меня примиряющую с миром улыбку.

Два года назад мне пришлось перебраться в Подмосковье – казалось бы, самое ближнее, но тут началась совсем другая история. Частный сектор, электрички, выходная лень – в центр я теперь попадала в лучшем случае раз в месяц и с грустью начала наблюдать новые названия и меняющиеся лица домов-свидетелей прежней меня. Зато приезды-приходы в город стали получать новую остроту, так что я могла расплакаться от красоты над каким-нибудь указателем на дом Вяземского, который совершенно не замечала много лет прежде. Да, в восторг меня по-прежнему приводило смешение эпох, слои культуры, которыми несметно и несчетно, чудесно и непостижимо продолжал обрастать этот город. Я смотрела на палаты шестнадцатого века и представляла, как архивны юноши собранно проходили мимо них своим утренним рабочим маршрутом, а вечером эти же колокола провожали Пушкина, который шел читать свежего «Бориса Годунова». Переплетение проводов, крафтовых вывесок и дорожных знаков вовсе не мешало, напротив, я иногда рассказывала своим воображаемым реципиентам двухсотлетней давности, что да как.

К чему были все эти мысли, в которых я коротала странное неуместное состояние не-пассажира, не провожающего и не встречающего, забредшего на вокзал? Собственно, к тому, что мне выпал летний шанс почти месяц пожить в настоящей московской квартире – несмотря на относительную взрослость и независимость, для меня это было все еще роскошью, пусть я к ней и не стремилась. Тетя с мужем уехали в Крым и вверили моей заботе кота по имени Лев (я прозвала его Лев Давидович или просто Троцкий), а вместе с ним – чудную двушку в Лианозово. И оказаться внутри МКАДа одичалому сельскому жителю мне сейчас было очень уместно. Готовясь к маленькому переезду, я думала, что именно это время было мне дано, чтобы как следует вдумчиво попрощаться с Москвой. Конечно, не с туристическими ее местами, многие из которых, не будучи по рождению москвичкой с обязательными школьными экскурсиями, я так и не посетила. И даже не с намеренными флешбеками, чтобы под Рамштайн завернуть каким-нибудь страдальческим маршрутом утраченной юности. Но ради встречи с городом, отделенным, насколько возможно, от себя и всего навязанного, в котором останутся только велеречивые застывшие реки, истории, рассказанные временем. Не сильна в английском, но мне кажется, жизнь города с самого его основания и в каждый момент настоящего – это Present Perfect Continuous.

Несмотря на всяческие вольные и невольные упражнения по расширению осознанности, на перроне, где у тебя нет формального повода находиться, все-таки чувствуешь себя неприкаянно. Прежде, когда я переживала все поострее, это, наверное, могло показаться таким намеренным сгущением собственного чувства отшвырнутости от мира. Вроде как включить Радиохед, когда и так все не очень. Теперь же было лишь механически неуютно – люди деловито волочат багаж, говорят по телефону, целуются на ходу, а я, чтобы не быть камнем преткновения, стою в сторонке и жду, пока очистится горизонт. Хочется посмотреть туда, на круглое депо – ровесника дороги, о которой я имела неосторожность почти написать роман. Блок говорил, что главное для писателя – чувство пути, для меня же эта формула была воплощена вполне буквально: именно железная дорога своей гремучей чарующей красотой заставляла меня пытаться что-то говорить ей в ответ.

Среди самых вальяжных питерцев, медленно тянувшихся к «голове поезда», мое внимание невольно обратил старомодно одетый мужчина с ретро-чемоданчиком. Я сразу представила, что он догоняет съемочную группу какого-нибудь исторического фильма и просто не успел переодеться в дороге. Поток сознания как обычно начал гундеть: «А вот, если бы я была такой обаяшкой, как одна моя подруга, то подошла бы познакомиться и узнала, нет ли у них вакансии консультанта». Да, это была работа мечты, недосягаемая, как и положено быть мечтам. С приближением шагов «исторического» господина мне становилось все более грустненько – он оказывался еще и в моем вкусе. «Ну ок, значит, сейчас подтянется усталая жена с выводком детей или, наоборот, какая-нибудь… чикуля», – старалась я быть этичной даже в мыслях, какая молодец.

Но перрон пустел, и больше пассажиров не выходило, только громыхал тележкой рабочий, и очень колоритная парочка в сланцах, бросив сумки на асфальт, недвусмысленно выражала радость встречи. Ретро-путешественник с какой-то неуверенной оглядкой двигался вдоль края платформы, оборачиваясь на каждое голосовое объявление. Еще не разглядев его черты, я заметила во всей его фигуре опасливое любопытство. Я не могла перестать наблюдать за ним, но в то же время боялась показаться навязчивой. Решив сделать вид, что читаю что-то в телефоне, я опустила голову к экрану, но вскоре почувствовала на себе взгляд и заметила, как он приближается ко мне. «Всего лишь топографическая справка – единственное, что я могу дать случайному человеку», – отчего-то затрепетав, убеждала я себя, сжимая запотевший гаджет в ладони и продолжая изображать сосредоточенность.

– Мадемуазель! – услышала я и была впечатлена.

Чувак, наверное, еще не вышел из роли, да и, пожалуй, принял по пути что-нибудь дорогое и хорошо выдержанное. Оттого и походка такая нетвердая. Мне показалось, что голос его – очень поставленный, но при этом необыкновенно обволакивающий, тоже походил на хорошее вино, хотя я была не алкогольным экспертом ни разу. Правда, странно было, что такого изысканного господина никто не встречает. Но, быть может, на парковке уже ждет милый эскалейд, и скоро он шагнет к бархатной обивке и запахам лучшей жизни, чтобы сделать следующий шаг у какого-нибудь великолепного подъезда в закрытом дворе. На той стороне реальности, которой я никогда не буду причастна. Которая теперь лишь коротко обдает меня, а я уже думаю о том, какое она оставит во мне послевкусие. Я подняла вопрошающий взгляд с обыкновенным своим выражением пионерской готовности оказать любую топографическую помощь. Подсказывать дорогу я умела и любила, и это порой бывало едва ли не единственным моим способом общения в некоторые времена. Но я бы бессовестно обманула себя, если бы сказала, что не жду сейчас от его реплики ничего большего.

–… Вы не обяжете меня ответом – куда я прибыл?

Он мягко улыбнулся, и я разглядела его лицо. Точнее, сначала обратила внимание на брови, остановилась на глазах… Если бы я когда-нибудь что-то употребляла, то подумала бы, что теперь меня догнали все химические опыты, но так не бывает. Нет, это, безусловно, вполне типичная русская внешность, мало ли на свете похожих людей, тем более, разделенных временем. Но его костюм, и растерянность, и «мадемуазель»… Будь у меня враги, я бы подумала, что это очень жестокая шутка, но врагов, тем более, с такими возможностями, у меня не было. Я собралась: нужно было попытаться выдать ответ, кто бы ни стоял передо мной в ожидании.

– Москва Октябрьская. Ленинградский вокзал, – немного придавленным эхом бодрой электричковой женщины прозвучала я.

Он выдохнул будто с маленьким облегчением, услышав знакомое слово.

– Признаться, я в свои годы впервые доехал до Первопрестольной, но никак не ожидал найти ее… такой.

– Вас что-то удивляет? – настороженно спросила я, пытаясь не разглядывать так неотрывно его манжеты, странный галстук, длиннополый сюртук. В лицо его я просто решила не смотреть – хотелось разобраться в ситуации на трезвую голову, хотя бы попытаться держать все под контролем. К тому же, у него это, кажется, получалось немного хуже, и мне стоило стараться за двоих.

– Право, да, – многозначительно оглянулся он, будто призывая меня последовать за его взглядом и в чем-то убедиться. – Готов поклясться, – остановив взгляд на поезде, равнодушно попыхивающем на свободе, увереннее заговорил он, – что на станции у Знаменской площади 1 я садился в совсем другую машину…

Этот топоним подействовал на меня почти шоково. Стоп, нет, ребята, настолько заиграться нельзя, и алкоголем от него не пахнет нисколечко, и вещества так, я догадываюсь, не умеют. Какая к черту Знаменская площадь, господа? Нет, я не вывожу, можно, пожалуйста, очнуться от теплового удара в комнате отдыха зала дальнего следования?