Чтение онлайн

Но шло время, и я начал не то чтобы примиряться с этой неразгаданной тайною, а просто стал меньше думать о ней, стал привыкать, что ли: ну, живу и живу. А привыкать бы не надо. Сейчас мне начинает открываться, что вся большая наука и все большое искусство идут именно от этих вечно неразрешимых вопросов: о первородности природы, о смысле человеческой жизни и смысле бытия всего сущего на земле…

6

Я уже упоминал, что на хуторе жила многодетная семья чабанов-казахов. Для них-то, по решению местного совхоза, мы и рубим сейчас крестовый просторный дом. Чабаны живут здесь зиму и лето, ухаживают за овцами. Отара большая, когда вечером овцы возвращаются из степи, то белесая пыль надвигается на хутор клубящейся тучею, и кажется, что это наступает несметная конная рать.

Семья обитает в маленькой саманной избушке, и мне непонятно, как она там размещается. Наверное, так же, как сельди в бочонках. Ведь одних только детишек — тринадцать человек! Да сами родители, да старуха, хозяйкина мать?!

Хозяйку зовут Гульджамал. Она подвижная, веселая и хорошо говорит по-русски. (Замечу, кстати, что сколько бы мне после ни приходилось встречать многодетных матерей, они всегда были здоровы и жизнерадостны, — наверное, без этих качеств женщина вообще не способна не только воспитать, но и родить много детишек.)

Так вот, Гульджамал — невысокая и юркая бабенка, со свежим, до коричневого лоска загорелым лицом. Когда при первом знакомстве я спросил, сколько у нее детишек, она, озабоченно наморщив лоб, долго шевелила губами.

— Кажется, тринадцать штук пока… Чертова дюжина…

— А мужа твоего как зовут?

— Если по-русски — Жорж.

— Это скорее по-французски.

— Старшая дочка Фатима его так зовет. Говорит, так сейчас модно. А перевести с казахского ведь всяко можно…

Вечером, когда пришла со степи отара, познакомился я и с самим хозяином. Внешне напоминал он копченого чебака: пропеченный жарким степным солнцем, коричневый, усохший до невесомости. На костлявом, с кулачок, личике — круглые и какие-то пугливые, как у зверька, глаза. Я поговорил с ним. Жорж все пытался улыбнуться, а мне казалось, что ему трудно это сделать — так затвердела, испеклась до черноты на его лице кожа. Он поднимал только верхнюю губу, оскаливал желтые зубы, а лицо было неподвижным, и глаза оставались настороженно-грустными.

— Ай-баяй, какой большой изба! — воскликнул он, обежав вокруг нашей стройки. — Зимой надо шибко много дров и кизяк!..

— Стико детишек у тебя, а ты волнуешься, — успокоил его Кузьма Барыка. — Каждый по разу стрельнет — и в хате тепло. Только гороху побольше добавляй им в рацион.

— Ай-яй-яй! — крутил головой чабан. — У меня будет шибко большой изба, а у баранов кошара совсем маленький.

— Чем ты не доволен, дружка? — вмешался в разговор Филимон Пупкин. — Не ндравится — поменяйся жильем со своими баранами.

— Совсем у тебя башка не варит! — рассердился Жорж. — Барана шерсть густой, а люди голый. Как, скажи, голый люди в кошара без печки будет жить?..

Работа у чабана была тяжелая. Целый день в степи, на жаре. Все старшие ребятишки, кто мог уже бегать, помогали отцу пасти овец. Была у Жоржа лошадь, молодой красивый меринок вороной масти, но отару он пас почему-то пешком. На мой вопрос восторженно воскликнул:

— Шибко горячий конь Каракер! Прямо — шайтан! Верхом поедешь — убьет! В совхозе все боятся его — мне на хутор отдали.

— А тебе он зачем, если ездить нельзя?

— Как нельзя?! Старший мой дочь Фатима на нем ездит. У-у-у! Любой птица перегонит! Сам увидишь. Она у бабки гостит, скоро домой придет.

— Сколько ей лет?

— Она такой же старый, как ты. Девять классов кончила. У-у, какой грамотный! Буква писать умеет! Пляшет — шибко хорошо! Ногами быстро дрыгает, как резаный овечка! — Жорж обнажил в улыбке редкие желтые зубы.

— Как же она не боится верхом-то на таком диком коне?

— Она никаво не боится!..

А вскоре я увидел эту загадочную девушку, вернее, не ее саму, а… Как-то вечером, на закате солнца, сидел на довольно высоком уже срубе, верхом на бревне, и сверлил буравчиком дырку для очередного шканта. Был я один, — не помню уж, почему мужики ушли со стройки раньше, — вдруг чувствую: кто-то за мной наблюдает. Это удивительное чувство, наверное, знакомо всем: вроде ни души кругом, но ты спиной, затылком, кожею ощущаешь, что кто-то пристально на тебя смотрит. И взгляд этот действует на нервы как прикосновение.

Я огляделся вокруг. Пусто, тихо. Только внизу, в щели между бревен, что-то мелькнуло, словно проскользнула мышь. Потом в щели поближе я увидел два черных и круглых, как у зверька, глаза. Глаза мгновенно исчезли, но через минуту я почувствовал их сзади, за своей спиной. Резко обернувшись, снова встретился на миг с двумя круглыми звероватыми глазами. Думал, балуется какой-нибудь бесштанный казашонок, запустил щепкой и увидел, как от сруба к растущим рядом кустам тальника скользнула тень совсем взрослой девчонки. А когда пришел на ужин, то узнал от хозяйки, что нынешней ночью с попутным грузовиком приехала домой ее старшая дочь Фатима.

И с этого дня меня всюду стали преследовать ее глаза. После ужина, в тихий сумеречный час, и любил иногда, если не сильно уставал, побродить в степи, вокруг мелкого озера с зеленоватой зацветающей водой или в низинке, среди кривых березок и осин. Пожалуй, именно в эту пору, на грани дня и ночи, степь особенно привлекательна. Жара сменяется недокучливой теплынью, утихают все звуки, в небе начинают промигивать первые звезды, и древний покой разливается над великой степной равниною.

Бродя по степи, я видел иногда старуху, мать Гульджамал. Наверное, она тоже любила этот тихий вечерний час. Старуха уходила далеко за хутор и долго там стояла не шелохнувшись. Была она огромная, толстая, с круглым плоским лицом, и когда стояла вот так, в одиночестве, среди голой, тускло освещенной равнины, то здорово напоминала степную бабу, что сохранились еще кое-где с незапамятных древних времен. Когда я подходил ближе, то слышал, что бабка о чем-то бормотала. Может, она молилась своему богу, а может, разговаривала с кем-то, кто давно ушел из жизни. А мне чудилось, что эта древняя старуха хранит в себе мудрость веков, что она одна знает такое слово, которое может разрешить все недоразумения, опутывающие, как сетью, людей и мешающие им идти к своему счастью…

Так вот, с того времени, как появилась на хуторе Фатима, она постоянно стала сопровождать меня в моих вечерних прогулках. Вернее сказать — не она, а ее вездесущие, круглые, как у отца, глаза. Идешь в степь мимо хозяйской избушки, в окне — быстрым промельком — ее глаза. Мимо кошары проходишь, оттуда, из темного проема дверей — черный блеск круглых глаз. Гуляешь в сумерках по перелеску — вдруг слева, в кустах, — чей-то пугливым, настороженный взгляд. Кинешься в эти кусты, но там уже пусто, только шорох за деревьями послышится да трава на том месте примята.

Это что же такое? Это ж наваждение какое-то! Они что — отдельно от тела, сами по себе глаза у нее?! Сколько живу, девчушку ни разу увидеть не удалось, а только одни ее глаза. Может, они просто мерещатся всюду мне?..

Но как-то утром увидел наконец и саму Фатиму. Издалека, правда. Сидел на самой верхотуре сруба, подгонял очередное бревно. Глянул на дорогу, ведущую к центральной усадьбе совхоза, — вдалеке пыль клубится. Подумал, что это директорский «газик», так как облачко пыли приближалось к хутору очень уж быстро. А уже через минуту на дороге явственно обозначился галопом скачущий всадник, даже услышался бешеный стук копыт.