Чтение онлайн

И я тоже рассмеялся.

Впервые за все время, Бог мой, за полжизни последний остаток вины исчез. Трудно определить, что я испытал; прошло немало времени с этого освобождения. Я сказал, продолжая смеяться: «Я знаю, это звучит глупо, Клара. Но прошло так много времени, и я знал, что ты там, в черной дыре, в замедлившемся времени, и я не знал, о чем ты думаешь. Я думал, может, ты… не знаю… винишь меня в том, что я тебя покинул…»

— Но как я могла, Робин? Я не знала, что с тобой произошло. Хочешь знать, что я на самом деле чувствовала? Я испытывала ужас и оцепенение, потому что знала, что ты исчез, и думала, что ты мертв.

— И когда ты вернулась, я действительно мертв, — улыбнулся я. Я видел, что она чувствительнее к таким шуткам, чем я. — Ну, хорошо, — сказал я. — Действительно все хорошо. Я в порядке и весь мир тоже!

И это правда. Я бы хотел коснуться ее, конечно, но это желание начинало мне казаться частью далекого детства; а сейчас она здесь, в безопасности, и вселенная открыта перед нами. И когда я так сказал, у нее отвисла челюсть. «Ты ужасно оптимистичен!» — выпалила она.

Я искренне удивился. «Почему?»

— Убийцы! Они выйдут рано или поздно, и что мы будем делать? Они испугали хичи, и меня они ужасно пугают.

— Ах, Клара, — сказал я, поняв ее наконец. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. Все равно что в прошлом, когда мы знали, что хичи где-то есть и могут неожиданно выйти, и они способны на многое, о чем мы не имеем понятия…

— Совершенно верно. Нам не справиться с Убийцами!

— Да, — согласился я, — сейчас не справиться. Но мы не могли когда-то сравняться и с хичи. А к тому времени как они вышли — мы смогли. Если повезет и у нас будет время, подготовимся и к выходу Убийц.

— И что же? Все равно они враги!

Я покачал головой. «Не враги, Клара, — сказал я. — Всего лишь новый источник».

Не так-то легко начинать. Я обдумал множество вариантов начала. Например, такой остроумный:

Вы обо мне не знаете, если не читали книги мистера Фреда Пола.

В основном он рассказывает верно. Кое-что исказил, но в главном все так и было.

Но мой друг информационная программа Альберт Эйнштейн утверждает, что литературные ассоциации мне не под силу, так что от гамбита типа Гекльберри Финн придется отказаться. И я решил начать с выражения обжигающего, опустошающего душу космического страха, который всегда (как также напоминает мне Альберт) служит частью моих обычных разговоров:

Быть бессмертным и в то же время мертвым, всеведущим и почти всемогущим и в то же время не более реальным, чем фосфорический блеск на экране — вот как я существую. Когда меня спрашивают, что я делаю со своим временем (так много времени! так много втиснуто его в каждую секунду, и такая бесконечность секунд), я даю честный ответ. Я говорю, что учусь, играю, составляю планы, работаю. И все это правда. Я делаю все это. Но во время этого и между этими занятиями я делаю кое-что еще. Я испытываю боль.

Или могу начать с описания обычного дня. Как делают в интервью по ПВ: «Правдивое описание одного дня прославленного Робинетта Броадхеда, финансового магната, обладающего огромным политическим влиянием, создающего и меняющего события на всех мириадах миров». Может, со включением рассказа о том, как я веду дела… например, провожу совещание с шишками из Звездного Управления Быстрого реагирования или, еще лучше, заседание совета в Институте Робинетта Броадхеда для исследований за пределами Солнечной системы:

Я под звуки аплодисментов вышел на подиум. Улыбаясь, поднял руки, прекращая аплодисменты. «Леди и джентльмены, — сказал я, — благодарю вас всех за то, что вы нашли возможность выделить время в вашем насыщенном расписании и присоединиться к нам. Вы знаменитые астрофизики и космологи, известные теоретики и Нобелевские лауреаты. Добро пожаловать в наш Институт. Объявляю заседание совета, посвященное тонкой структуре материи, открытым».

Я, конечно, говорю все это, вернее, посылаю двойника, и он это говорит. Приходится. От меня этого ждут. Я не ученый, но через свой Институт предоставляю деньги, которыми оплачиваются счета для развития науки. И поэтому все хотят видеть меня на открытии заседаний. А потом хотят, чтобы я ушел и они смогли начать работу. Что я и делаю.

Ну, никак не мог я решить, как начать, и потому не стал использовать эти зачины. Впрочем, все они достаточно характерны. Я это признаю. Иногда я излишне умен и остроумен. Иногда, может быть, даже слишком часто, меня отягощает внутренняя боль, которая как будто никогда не уходит. Частенько я излишне помпезен; но все же, честно, в самом важном я действую очень эффективно.

Итак, начну я с приема на Сморщенной Скале. Прошу потерпеть вместе со мной. Вам придется терпеть совсем немного, а мне все равно нужно это сделать.

На хороший прием я готов отправиться куда угодно. А почему бы и нет? Мне это нетрудно, а хорошие приемы случаются нечасто. Сюда я даже прилетел в своем космическом корабле; это тоже нетрудно и не мешало мне одновременно заниматься восемнадцатью или двадцатью другими вещами.

Еще до прибытия я почувствовал приятное ощущение предстоящего приема, потому что старый астероид приукрасили по такому случаю. Сама по себе Сморщенная Скала нисколько не интересна. Это черный камень длиной в десять километров, с синими пятнами. Похоже на грушу, поклеванную птицами. Разумеется, эти углубления — не клевки птиц. Посадочные гнезда для таких кораблей, как мой. А по случаю приема Скала украшена большой сверкающей звездной надписью:

«Наша Галактика

Первые сто лет самые трудные».

Надпись вращается вокруг скалы как пояс из дрессированных светлячков. Первая часть — не дипломатично. Вторая — неправда. Но смотреть приятно.

Я так и сказал своей дорогой портативной жене, она в ответ хмыкнула, удобно усаживаясь у меня на коленях.

— Как ярко. Настоящий огонь! Могли бы использовать голограммы.

— Эсси, — сказал я, поворачивая голову, чтобы укусить ее за ухо, — у тебя душа кибернетика.

— Хо! — ответила она, поворачиваясь, чтобы укусить меня — только она укусила гораздо сильнее, — я сама кибернетическая душа, и ты тоже, Робин, и, пожалуйста, управляй кораблем, а не дурачься.

Естественно, это шутка. Мы находились точно на курсе и опускались в док с болезненной медлительностью материальных тел; у меня еще оставались сотни миллисекунд, прежде чем дать «Истинной любви» последний импульс. Поэтому я поцеловал Эсси…

Ну, на самом деле не поцеловал, но оставим так, ладно?