Чтение онлайн

Существуют способы разделения и управления этими субстанциями. Один из этих способов и называется гипнотизмом. Есть много разновидностей гипнотизма в зависимости от вовлекаемых субстанций. Гурджиев объяснял регрессию памяти способностью особой субстанции, присутствующей во всех живых существах, «кристаллизовываться в виде тонкого тела внутри физического тела». Князь спросил, может ли тонкое тело вселяться на земле в других людей или в животных. Гурджиев ответил отрицательно; в то же время он не сказал ни «да», ни «нет» в ответ на утверждение князя о том, что реинкарнация может быть доказана. Он просто заметил: «На западе понятие реинкарнации столь извращено, что говорить о нем бесполезно».

Он заговорил о моих опытах по экстериоризации чувствительности и о разных ответах гипнотизируемого на различные металлы. Каждый металл был связан с особой тонкой субстанцией. Эти же субстанции присутствуют и в человеке, хотя и находятся на более низком уровне, чем подлинная человеческая субстанция. Каждая субстанция обладает определенной психической способностью. У человека в глубоком гипнозе субстанции разобщаются — как медная стружка под действием магнита. В этом состоянии субъект способен отвечать на воздействие тех субстанций, к которым он обычно не восприимчив. Так, можно использовать различные металлы для вызова определенных психических реакций, например, злости, страха, любви, нежности и т. п.

Здесь я потерял нить разговора и слушал, не слыша. Очевидно, этот человек обладал особенными знаниями, каких я не встречал раньше. Я был убежден, что все, о чем он рассказывает, не вымысел, заимствованный у писателя-оккультиста, а факты, проверенные им самим. Трудно описать словами, чем Гурджиев отличался, скажем, от того же князя или от знакомых мне дервишей. Меня охватило сознание собственной неполноценности: уверен, он смог бы ответить на все мои вопросы, а я не знал, что спросить.

Я хотел рассказать о том, что мне довелось пережить после ранения, но не смог заставить себя заговорить. Я боялся, что ему покажется, будто я считаю себя особенным, не похожим на других. Мне совсем не хотелось быть проанализированным и разложенным по полочкам, как он разобрал гипнотические опыты. Вместо этого я заговорил о своем открытии пятого измерения и вере в существование области свободной воли.

Вновь очень серьезно слушал Гурджиев и изучал диаграмму, на которой я обозначил «верхние» и «нижние» уровни существования вне наших пространства и времени. Он сказал: «Ваша догадка верна. Есть высшие измерения, или высшие миры, в которых свободно проявляются высшие человеческие способности. Но в чем смысл их теоретического изучения?» Представьте, вы доказали математически существование пятого измерения, но какая вам от этого польза, пока вы остаетесь здесь?» Он указал на диаграмме сферу нашего обычного пространства и времени. «Оставаясь здесь, вы катитесь вниз. Хотите подняться в мир свободы — сделайте это в настоящей жизни. Иначе, будет слишком поздно».

Он повторил свои слова о кристаллизации тонкого тела и добавил: «Но и этого недостаточно, поскольку это тело также подчиняется материальным законам. Освободиться от законов пространства и времени можно, изменив себя. Такое изменение зависит только от вас, и его нет пользы изучать. Вы можете знать все и оставаться на том же месте. Как человек, изучивший Досконально все о деньгах, бирже, банковских законах, но не имеющий ни гроша. Что ему делать тогда со своими знаниями?»

Внезапно его тон изменился, и он сказал, глядя прямо на меня: «Ты можешь измениться, но предупреждаю — это непросто. Ты все еще считаешь, что можешь делать то, что тебе нравится. Несмотря на изучение свободной воли обусловленности, ты так и не понял, что, оставаясь здесь, ты ничего не можешь сделать. В этой сфере свободы нет. Ни знания, ни вся твоя деятельность не принесут ее тебе. У тебя нет..». Гурджиев не нашел подходящего турецкого слова и употребил слово «varlik», которое приблизительно можно перевести как «качество присутствия». Я подумал, что он имеет в виду опыт отделения от тела.

Ни князь, ни я не поняли, что же хотел выразить Гурджиев. Мне стало грустно, потому что его тон не оставлял сомнений в величайшей важности того, что он говорил. Я начал неубедительно отвечать, что знаю, только знаний мало, но что же еще делать, как не учиться? Он не отвечал и заговорил с князем о храмовых танцах и их значении в изучении древней мудрости. Нас троих он приглашал посмотреть на храмовые танцы, которые демонстрировала группа его учеников, приехавших с ним из Тифлиса.

Мы отвезли Гурджиева обратно в Гранд Ру де Пера. В полночь у него была назначена встреча, что казалось довольно странным. Прощаясь, он повторил свое приглашение в Еменеджи Зокак на следующую субботу.

Князь идти не собирался. На самом деле, он никогда ни под каким предлогом не выходил вечером. Вместе с миссис Бьюмон я пришел в Еменеджи Зокак в 9 часов пополудни, как было условленно. Когда мы вошли, в комнате был только один высокий мужчина в белом костюме с желтым кушаком, который стоял в углу спиной к комнате и медленно наклонял голову вперед и назад. Тут вошли остальные. Все были одеты в белые костюмы. И женщины, и мужчины носили наглухо застегнутые туники, на мужчинах были широкие белые брюки, а на женщинах белые рубашки навыпуск и белые панталоны. Никто не разговаривал и не замечал друг друга. Одни, скрестив ноги, уселись на пол. Другие занялись отработкой различных поз и движений.

В одном конце комнаты стояли стулья, и двое или трое приглашенных вошли и сели. К нашему немалому замешательству, мы увидели Успенского, который, не смотрел по сторонам и, казалось, не узнавал нас. Вскоре вошел Томас де Гартман и сел за пианино. Я и не подозревал, что эти двое связаны с Гурджиевым.

Вскоре пришел и сам Гурджиев. Он был одет в черное. Как только он вошел, исполнители поднялись и построились в шесть линий. На них были кушаки разных цветов, и они выстроились согласно цветам спектра, но почему-то красный был не на своем месте.

Гартман начал играть. Первый танец сопровождала завораживающе медленная мелодия, больше похожая на греческие песнопения, чем на восточные храмовые танцы. Движения были очень простые, как в шведской гимнастике. Каждый танец длился одну-две минуты. Действо становилось все более и более напряженным. Через какое-то время прямота линий была нарушена, и танцовщики образовали сложный замысловатый рисунок. Перед началом очередного танца один из мужчин сказал по-английски: «Следующее упражнение представляет собой Инициацию Жрицы из пещерного храма в Хинду Куш». Оно продолжалось дольше, чем другие, и произвело самое потрясающее впечатление за весь вечер. Партию жрицы, которая была почти неподвижна, вела высокая и очень красивая женщина. Ее лицо выражало полнейшую отрешенность от внешнего мира. Казалось, она не замечает сложных волнообразных движений мужчин и женщин вокруг нее. Прежде я никогда не видел такого прекрасного танца и не слышал столь необычайно волнующей музыки.

После Инициации Жрицы несколько упражнений выполняли только мужчины. Затем все собрались у одной стены. Гартман взял несколько аккордов. Гурджиев выкрикнул по-русски какой-то приказ, повинуясь которому танцоры подскочили в воздух и помчались прямо на зрителей. Неожиданно Гурджиев крикнул: «Стоп!», и все замерли прямо на бегу. Большинство танцоров, находящихся в тот момент в движении, упали и покатились по полу. Останавливаясь, они застывали, как в каталептическом трансе. Повисла долгая тишина. Вновь по команде Гурджиева все спокойно Поднялись и заняли свои места. Упражнение повторилось два или три раза, но на нас особенное впечатление произвел только первый раз.

Говоря хладнокровно, эта странная команда была как бы точкой антикульминации, странным образом вписывающейся в картину в целом. Это сильно походило на «стоп» в Мукабеле мевлевских дервишей.

Я хотел было спросить Гурджиева, означает ли это момент смерти. Но он быстро покинул комнату, за ним исчезли и танцоры. Гартман подошел и дружески приветствовал миссис Бьюмон и меня. Мы стали искать Успенского, но он тоже куда-то пропал.

Несмотря на сильный интерес, который вызвал у нас Гурджиев, его слова и работа его учеников, ни миссис Бьюмон, ни я не ощущали необходимости ближе сойтись с ним. Нам казалось, что мы соприкоснулись с очень закрытым кругом, секретным обществом, члены которого не нуждались в людях со стороны. Нам не было места в гурджиевском окружении, хотя бы потому, что он требовал безоговорочной дисциплины для выработки тех удивительных навыков и выносливости, которые мы наблюдали, и полной самоотдачи этим занятиям.