Чтение онлайн

Четвертого января 1941 года мадам Успенская отправилась в Америку. Моя жена была одной из немногих, провожавших ее. Вернувшись со станции, она так отозвалась о своих спутниках: «Они чересчур зависимы. Что пользы работать над собой десять, пятнадцать, двадцать лет и оставаться зависимым, пусть даже от мосье и мадам Успенских? И с тобой может случится то же самое, но у тебя уж точно нет никакого права быть настолько пассивным. Ты можешь и должен отвечать за свою собственную работу».

Спустя две недели я узнал, что Успенский последует за своей женой в Америку. Он был уверен, что немцы выиграют войну, и эта победа будет прелюдией революции. Он говорил нам, что коммунизм распространится по всей Европе, и единственная надежда, что это не коснется Америки. Придя к нему попрощаться, я задал три вопроса. Первый: «Почему я так медленно двигаюсь вперед: из-за недостатка настойчивости, или из-за неверных усилий, или потому, что существуют знания и техники необходимые, но пока нам неизвестные?» Он ответил так, как я и ожидал: «Техники здесь не причем. Беда в том, что вся Ваша работа состоит их фальстартов. А можно ли рассчитывать на продвижение вперед, все время возвращаясь на стартовые позиции?» Тогда я спросил: «Могу ли я продолжать общаться с Вашей местной группой?» Он не стал распространяться о своих планах. «Работа в Лайне будет продолжаться. Все остальные группы будут распущены. Я дал указания продолжать работу в Лайне, пока это будет возможно. Вы с женой, конечно, можете поддерживать связь с остающимися здесь». Тогда я задал третий вопрос, уже многие месяцы не дававший мне покоя: «Есть ли у Вас какие-либо возражения против того, чтобы я описал Систему в том виде, в котором я ее помню?» «Системой» мы называли учение и методы, преподанные нам Гурджиевым или через Успенского. Его ответ был разочаровывающим: «Я не считаю описание полезным. Лучше повторять ее мысленно. В любом случае, систему нельзя описать в привычном виде. Если Вы попытаетесь, то убедитесь, что это невозможно".

Он добавил, что в настоящее время не собирается публиковать описание Системы, хотя позднее, возможно, изменит свое мнение.

Двадцать девятого января 1941 году Успенский отправился в Соединенные Штаты. Больше я никогда его не видел. Еще до его отъезда я принял решение о независимой работе. В дневнике сохранилась запись: «Это не разрыв и не уменьшение моего уважения и огромной благодарности по отношению к нему. Он научил меня всему, контакт с ним и его работой дал мне наивысшую возможность увидеть собственные слабость и глупость».

У меня было тридцать или сорок учеников, которые хотели продолжать обучение и работу в соответствии с Системой. Мы регулярно встречались, несмотря на жесточайшие воздушные атаки на Лондон. Жизнь становилась крайне опасной. Было объявлено о гибели моей жены, и она пережила необычный опыт чтения собственного некролога в Daily Telegraph. Ее двоюродный брат, фельдмаршал лорд Бердвуд, пригласил меня на ланч с турецким послом в Лондоне, и внезапно возникла возможность моего отправления со специальной миссией в Турцию. Я припомнил свою переписку с Ваш Шелеби и прикидывал, смогу ли посетить Алеппо. План рухнул, а вместо меня в Турцию отправился сэр Денисон Росс.

В это время постоянное повторение Иисусовой молитвы, которое я практиковал уже в течение семи лет, принесло непредвиденный результат: ни больше ни меньше, как полностью лишило меня страха смерти. Нам часто приходилось бывать на волоске от смерти, но все время, пока я повторял Иисусову молитву, я ощущал как бы иммунитет от смерти. Я не считал, что смерть не имеет значения, но считал, что умру не здесь и не сейчас. Как бы там ни было, но бомбежки стали угрожать нашим лабораториям. Однажды бомба попала на кладбище, расположенное неподалеку, и большой могильный камень, взлетев в воздух, падая, пробил нам крышу. Поутру мы нашли его в окружении разбитых приборов.

Мы находились в зоне бомбежки, поэтому решили вывезти лаборатории из Лондона. Правительство приказало освободить для нас подходящее помещение по нашему усмотрению. Несмотря на опасности и неудобства, время это было счастливое. Десятого апреля мы с женой отправились на неделю в Малверн Хиллс на отдых. Никогда мы не были более счастливы и близки. Я писал: «Это была неделя почти совершенного счастья, максимально возможного для меня, пока я полностью не изменился». На следующий день по возвращении в Лондон Тайт-стрит была полностью разрушена прямым попаданием бомбы, и мы оказались в окружении обломков домов. Но сами остались целы. Мы с женой разделяли убеждение, которое проистекало из нашего предшествующего опыта, а именно, что разрушение физического тела не является бедствием для души.

Хотя наша квартира избежала полного разрушения, оставаться там не представлялось возможным. Мы с женой переехали в небольшой домик рядом с лабораториями. Воздушные бомбардировки Лондона были в самом разгаре. В наше убежище приходили соседи. Этот район — трущобы в полном смысле этого слова — населяли отпетые преступники и проститутки, жившие в невероятной неразберихе со своими чудесными детишками. Нескольких девчонок и мальчишек мы взяли на работу в лабораторию. Жена стала библиотекарем и наслаждалась своей работой, обучая своих маленьких помощников.

Мы остро нуждались в новом месте для жизни и работы, и все свободное время я посвящал поискам дома в пригородах Лондона, которые, по нашему мнению, находились в стороне от главных мишеней немецких бомбардировщиков.

Меня притягивали Кингстонские холмы. Я осмотрел несколько больших домов, свободных по случаю войны, но не один не подходил. В субботу, 5 мая 1941, года мне позвонил агент по продаже недвижимости и сообщил, что ему только что предложили для сдачи в аренду большой дом с семью акрами земли на время войны. Мы с женой сели в машину и поехали в Кумб Спрингс. Мы въехали через красивые, но ржавые железные ворота, подъехали к дому, откуда открывался вид на Кумб Лэйн, главную автомобильную магистраль между Кингстоном и Уимблдоном. Дом был в крайне запущенном состоянии, весь пропахший кошками и собаками. Семь свирепых собачонок китайских кровей и двадцать две кошки оспаривали право владения земляным полом. Чтобы животные не перегрызли друг другу глотки, дом поделили на две части.

Миссис Хвфа Уильяме была почти полностью глухой. Нам никак не удавалось с ней договориться. Она была не в состоянии, или не хотела назвать нам имя своего поверенного, с которым мы могли бы обсудить условия аренды. Она настойчиво рассказывала нам о былых славных временах Кумб Спрингс, тех золотых днях, когда король Эдуард VII и его друзья часто проводили здесь выходные. Она показывала нам книгу посетителей, в которой были имена королей и европейской знати вперемешку с королевской челядью. Когда-то ее муж владел отелем «Кларидж» и был знаменитым держателем скаковых лошадей. После его смерти она потеряла все его игровые дома в Монте-Карло и жила одна с горничной-итальянкой.

Мы вышли осмотреть прилегающие к дому земли и едва смогли пробраться через густые заросли ежевики и чертополоха. В розарий упала небольшая бомба, и все зеленые бутоны были брошены на произвол судьбы. Все это вместе взятое должно было бы произвести на нас неблагоприятное впечатление, но, напротив, мы пришли в восхищение безо всякого на то основания. И моя жена, и я были убеждены, что будем здесь жить и что это место станет большим центром духовной жизни.

В тот вечер я записал в дневнике: «Сегодня мы осмотрели Кумб Спрингс. Сердце подсказывает мне, что именно на нем мы должны остановиться. Вновь и вновь я возвращаюсь в Кингстонские холмы, ища новое место для работы. И вот я нашел место, превосходящее все мои ожидания. Если все сойдется, я скажу, что нечто направило меня туда, поскольку я постоянно и настойчиво искал что-то именно в этой области и отверг несколько приемлемых вариантов в других местах. Мы с Полли так рады, что даже не осмеливаемся много думать об этом. Кумб Спрингс открывает перед нами столь чудесные возможности, что я надеюсь на некоторый настоящий прогресс. В то же время возникнут и новые опасности и ответственность».

Группа, которой я рассказал о Кумб, высказала пожелание приобрести его не для исследовательских лабораторий, а только для нашей работы, но было очевидно, что мы не потянем таких расходов. Совет Ассоциации счел Кумб пригодным для временных лабораторий, и после переговоров с миссис Хвфой Уильяме, странных, напоминающих фарс, мы подписали соглашение и получили разрешение устроить там временные лаборатории.

Так я стал директором крупнейшей научно-исследовательской ассоциации в Англии, которая, к тому же, занималась углем — основным двигателем войны. У меня не было ни академической подготовки, ни опыта научных исследований; всем эти обладали мои коллеги, возглавляющие другие ассоциации, но у меня были идеи. Я умел глубже и быстрее проникать в возможности ситуации. Было очевидно, что эпоха дешевого угля, на котором в течение века зиждилось промышленное превосходство Британии, миновала, и теперь мы должны заботиться о повышении эффективности для увеличения заработной платы и улучшения условий жизни, которые необходимо гарантировать шахтерам в будущем. Это убеждение и объясняло ту разнообразную деятельность, которой я занимался, связанную одной общей целью — более эффективным использованием угля. Я многое сделал для учреждения Комитета по Индустрии твердого топлива при Британском институте стандартов и почти в течение всей войны был его председателем. Я представлял Британскую научно-исследовательскую ассоциацию утилизации угля в Парламенте и Научном Комитете, очень влиятельном органе, насчитывающем около четырехсот членов, избираемых из обеих палат парламента, и более сотни научных обществ. Комитет, возглавляемый сэром Джоном Андерсеном, избрал меня почетным казначеем. Я отвечал за доклад о национальной топливной политике и принял активное участие в этой работе. Министр топлива и энергетики ввел меня в состав Комитета по эффективному использованию топлива под председательством доктора Е. С. Грумелла из Имперских химических предприятий. Я работал председателем подкомитета по лучшему использованию промышленного топлива, и маленького комитета, созданного для изучения и сообщения о новых разработках в области топливной экономики.

Это перечисление моих должностей может создать впечатление самоуверенного человека, успешно продвигающегося по служебной лестнице. На самом деле все было с точностью до наоборот. Все мои дела представлялись мне несоответствующими, ненужными и крайне далекими от моего истинного предназначения. Я отказался от внешнего успеха двадцать лет назад, отклонив предложение Рамзая МакДональда о политической карьере в рядах лейбористской партии. Единственное удовлетворение я чувствовал от того, что за все время войны не делал ничего такого, что касалось бы убийства людей. Среди моих сотрудников были пацифисты; убедившись в их искренности, я был готов идти и свидетельствовать за них перед Трибуналом, рассматривающим дела отказывающихся от военной службы по политическим или религиозным убеждениям. Сам я считал абсолютный пацифизм утопией. Право критиковать и противодействовать насилию имеет только тот, кто никогда не совершает насилия и не использует с выгодой насилие, совершаемое другими. Я не удовлетворял этим условиям. С другой стороны, войну саму по себе я считал отвратительной. Я не доверял нашей пропаганде и знал, что немцы так же искренно убеждены в своей правоте, как и мы.