Чтение онлайн

Когда же защитник Гуревич предъявил ему его собственное, предыдущее показание (прямо противоположное по содержанию тому, что свидетель только что заявил). Канатчиков не смущаясь объяснил что у него "странно устроенная память, он человек схематических построений, отдельных же фактов он никогда не помнит". Это оригинальное заявление по требованию защитника вносится целиком в протокол заседания.

Затем в зал был введен свидетель Красницкий. Высокий, худой, лысый, с бледным лицом, с тонкими, бескровными губами, 40-45 лет, в священнической рясе, - решительными шагами, с вызывающим видом подошел к своему месту и начал свое "показание". С каждым словом, с каждым звуком этого мерного, резко-металлического голоса, над головами подсудимых все более сгущался зловещий мрак.

Роль свидетеля была ясна. Это был очевидный "судебный убийца", имеющий своей задачей заполнить злостными и заведомо ложными обобщениями ту пустоту, которая зияла в деле на месте доказательств. И надо сказать, что эту свою роль свидетель выполнил чрезвычайно старательно. Его слова были петлей, которой этот человек в рясе с наперстным крестом поочередно набрасывал на шею каждого подсудимого - ложь и безответственные сплетни.

В ход было пущено самое веское обвинение - в контрреволюционной деятельности. В своем стремлении погубить подсудимых он представлял собой какое-то жуткое перевоплощение Иуды.

Все опустили головы. Всем было не по себе. Наконец эта, своего рода пытка, окончилась. Красницкий сказал все, что считал нужным. Обвинители (редкий случай) не поставили ему ни одного вопроса. Всем хотелось поскорее избавиться от присутствия этой мерзкой фигуры.

Но раздался голос защитника Гуревича.

– Я желаю предложить несколько вопросов свидетелю священнику Красницкому.

Вооружившись кипой газет "Епархиальные ведомости" за 1917-1918-ый гг., защитник спросил Красницкого, он ли является автором многих статей, напечатанных тогда в "Епархиальных ведомостях" за подписью Красницкого и призывавших к возмущению против большевиков?

Красницкий признал себя автором этих статей и собрался уже дать какие-то объяснения, но был прерван председателем, нашедшим немного с опозданием, что все это не имеет отношения к делу.

Тем не менее, защите удалось еще раз осветить с той же стороны личность Красницкого. Воспользовавшись тем, что он много распространялся о "контрреволюционной кадетской партии", обвиняя чуть ли не все петроградское духовенство в "кадетизме", защита предложила свидетелю вопрос, в чем же, по его мнению, сущность политической программы кадетов.

– Вы ведь разбираетесь в политических программах? Вы сами ведь принадлежали к одной партии? Вы, кажется, состояли членом "Русского Собрания"? Да не вы ли в декабре 1913-го года читали в этом Собрании доклад: "Об употреблении евреями христианской крови"?

– Да!
– успел еще ответить растерявшийся Красницкий.

Председатель вновь поспешил к нему на помощь запретом продолжать допрос в этом направлении.

Но дело было уже сделано, фигура политического ренегата и предателя была обрисована достаточно четко.

Я. С. Гуревич требует внесения всей этой части допроса в протокол.

Красницкий, бравируя, с усмешкой, уходит. Больше он в зале не появлялся.

Следующим был допрошен; священник Боярский, один из подписавших заявление в "Правде" от 24-го марта и впоследствии (после процесса) присоединившийся к обновленческой "Живой церкви".

Этот свидетель обманул ожидания обвинителей процесса. От него, видимо, ожидали показаний вроде данных Красницким, но вместо этого он представил трибуналу горячую апологию митрополита, произведшую тем большее впечатление, что свидетель - опытный оратор и популярный проповедник.

Трибунал и обвинители, не ожидавшие такого "сюрприза", не стеснялись проявить в разных формах свое недовольство свидетелем при постановке ему дополнительных вопросов, но Боярский стойко держался своей позиции.

Это недовольство перешло в нескрываемое негодование, когда следующий свидетель, профессор Технологического института Егоров еще более усилил впечатление, произведенное предшествующим свидетелем, рассказав во всех подробностях историю переговоров митрополита с "Помголом" (Егоров был одним из представителей митрополита) и вконец разрушил своим правдивым рассказом все выводы по этому предмету обвинительного акта.

Ожесточение обвинителей было так велико, что председатель, резко оборвав свидетеля до окончания его показания, объявил совершенно неожиданно перерыв на несколько минут.

Люди, искушенные в "таинствах" советского суда предрекли, что такой перерыв "не к добру" и что "что-то готовится". Предсказания эти оправдались.

Минут через десять трибунал возвратился и предоставил слово обвинителю Смирнову, который заявил, что, так как из показаний Егорова с ясностью вытекает, что он "единомышленник" и "пособник" митрополита, то Смирнов предъявляет к свидетелю соответствующее обвинение, ходатайствуя о "приобщении" Егорова к числу подсудимых по данному делу и о немедленном заключении его под стражу. Хотя все и ожидали "чего-то", но все-таки случившееся превзошло ожидание.

В публике - изумление и негодование.

Я. С. Гуревич просит слово и, превратившись в защитника Егорова, произносит речь, смысл которой сводится к тому, что в данном случае налицо несомненная попытка со стороны обвинения терроризовать неугодных ему свидетелей, что во всем том, что сказал Егоров нет никаких данных, которые могли бы быть обращены против него (да и сам обвинитель не указывал этих данных, настолько, невидимому, он заранее был уверен в успехе своего требования) и, что согласие трибунала с предложением обвинителя будет по-существу равносильно уничтожению элементарнейшего права подсудимых защищаться свидетельскими показаниями.

Трибунал удалился на совещание и возвратившись через несколько минут провозгласил резолюцию - об удовлетворении предложения обвинителя, с тем, что о Егорове должно быть возбуждено особое дело. Егоров тут же был арестован.

Обыкновенно в сложных многодневных процессах по окончании судебного следствия объявляется перерыв на день-два, чтобы дать сторонам возможность "сориентироваться" перед прениями и "собраться с мыслями".

В данном случае перерыв был тем более необходим, что защита знакомилась с делом лишь на заседаниях трибунала. Изучить заранее материалы следствия, представляющие собой ряд увесистых томов, не было ни возможности, ни времени.

Окончание предварительного следствия, предание суду и назначение дела к разбору, следовали с такой быстротой, что защитники фактически были лишены возможностей к заблаговременному ознакомлению с делом.

Само собой разумеется, что все это - "буржуазные предрассудки". Несмотря на протесты защиты, было объявлено, что через два часа приступят к прениям.

Слово предоставляется обвинителям.

Вся суть поединка между обвинением и защитой заключалась в вопросе: можно ли в настоящем случае говорить о наличии "контрреволюционного обществ".