Чтение онлайн

Еврейство представляет собой вполне изолированную, замкнутую в себе самой массу в каком бы то ни было государстве. Душа еврейства — его ветхозаветная религия: она пополняет, устраивает всю его жизнь.

Эта ветхозаветная религия создала непоколебимое верование всего еврейского народа в свою богоизбранность среди всех людей на земле, в эту привилегию на особенную и единственную любовь Бога к одному только еврейскому народу.

Все люди — враги Бога евреев, а потому и враги евреев, а так как на этом взгляде построено учение Моисея — «око за око, зуб за зуб», то каждый еврей должен быть врагом всех людей как врагов его Бога.

Таков вполне противосоциальный, развращающий догмат евреев, вытекающий из их ветхозаветной истории, догмат, оправдывающий глубокую, бесчеловечную эксплуатацию евреями всех христиан вообще, а в особенности простецкого русского народа. Бесчеловечная же эксплуатация возбуждает в народе негодование и озлобление, которые, переходя через границы терпения, вызывают, наконец, и расплату с евреями в виде погромов. Стало быть, если евреи желают жить в мире с народом, они должны прежде всего отказаться от взгляда, что народ — их враг и должны прекратить свою эксплуатацию. («Русская Земля»).

м). Для завершения картины уже достаточно засвидетельствовать фактами, изобилующими на всём пространстве нашего несчастного отечества, но и в самом разнообразии своём внушающими лишь омерзение и ужас, но мы не в силах отказаться от некоторых ещё, новейших данных и на них закончим.

В Думе, как известно, было два «депутата» Френкеля — от Киева и от Костромы. Эти два еврея дополняли собою «депутата» от Москвы, еврея же, разумеется, Герценштейна. Таким образом три важнейшие в русской истории города образовали своими «избранниками» целый чесночно-кагальный букет...

Вот свежие данные о киевском Френкеле:

Уманский корреспондент «Киевлянина» сообщает подробности ареста бывшего «депутата» Френкеля и обстоятельства, при которых он произошёл. Последние заслуживают того, чтобы на них остановиться, так как рисуют во всей красоте фигуру одного из наших «лучших» людей, с крамольной деятельностью которых в Государственной Думе России невольно приходится теперь считаться.

Возвратясь после разгона Думы из Петербурга, Френкель никоим образом не мог примириться с тем, что революция уже не считается для России нормальным времяпрепровождением, и что Правительство серьёзно начало подумывать о порядке. Вместе с тем бывший депутат не желал расстаться и с уверенностью в своей «неприкосновенности», а потому немедленно же по возвращении в отчий дом принялся за усиленную революционную пропаганду среди крестьян.

«Работал» он настолько откровенно, что даже местная, полусонная полиция не могла не обратить на него внимания. Под влиянием этой пропаганды в Уманском уезде и в соседних волостях Липовецкого уезда среди крестьян начало обнаруживаться явно приподнятое настроение. Крестьяне говорили, что, если Френкель, бывший член Государственной Думы, имеет возможность открыто заявлять, что «вся земля — крестьянская», что «не нужно платить налогов и давать рекрутов», и никто ему за это ничего не делает, значит — он говорит правду.

Не довольствуясь пропагандой в Уманском уезде, Френкель захватил, как сказано выше, и Липовецкий уезд. Причём для пропаганды здесь пользовался железной дорогой от Казатина до Умани. В вагон к нему подручные еврейчики на каждой станции приводили крестьян, которых бывший «депутат» и насыщал азбукой революции, раздавая им собственные печатные произведения.

И вот однажды, когда Френкель вышел из вагона на уманском вокзале, после своей революционной «экскурсии», его пригласили в контору начальника станции «для некоторых объяснений». В результате этих объяснений Френкелю предложен был «для сведения и руководства» приказ о его аресте.

Френкель был поражён. Он заявил лицу, арестовавшему его, что «здесь», несомненно, «недоразумение» и что ему, Френкелю, стоит только послать кому-то телеграмму, как «через два часа, не позже, дело разъяснится, и он, Френкель, будет освобождён». Магическую телеграмму послать ему разрешили, а пока получится ответ, пригласили пожаловать в уманский острог. Конечно, никакой «освободительной» телеграммы «через 2 часа» получено не было и Френкелю пришлось переночевать в остроге. На другой день этот «лучший» выразил резкое недовольство своим помещением и настоятельно требовал, чтобы его отпустили домой, где у него «масса дел». Воздух острога он признал отвратительным, острожная пища не могла идти в сравнение с продуктами буфета Государственной Думы. Вообще, Френкель не находил слов осуждения порядкам уманского острога и заявил, что ни за что на свете не согласится остаться в нём дольше одного дня.

Увы! Очевидно, у лиц, подвергших аресту этого недавнего «лучшего», были солидные аргументы, и потому Френкель до сих пор не покидает острожных стен.

А сколько этих «лучших» ещё остаётся на свободе и мутит народ!

Они подумают. Социал-демократы и «бундисты» выступили, как известно, с заявлением, осуждающим деятельность «экспроприаторов». Социалисты и «бундисты» отрекаются от солидарности с грабителями и разбойниками, которых, однако, сами же создали. В свою очередь социал-революционеры не хотят принять на себя ответственности за злодеяния, подобные покушению на П.А. Столыпина, и сваливают вину на «максималистов». [126] Теперь газеты передают слух, что и «максималисты» решили прекратить зверские «выступления» и присоединиться, в смысле «тактики», к более умеренным товарищам. На сколько верен этот слух, мы не знаем, но внимания он заслуживает во всяком случае.

Революция, видимо, сдает. Её силы если не надорваны, то надрываются. И именно с того момента, когда правительство обнаружило известную твёрдость и громко заявило, что будет не расшаркиваться перед революцией, а бороться с ней, различные революционные организации вдруг заговорили в умеренном тоне.

Это знаменательное явление следует рассматривать с двух точек зрения. Во-первых, не подлежит сомнению, что революционеры ослаблены энергичной деятельностью правительства, во-вторых, неожиданное «благоразумное» заявление «бунда» об «экспроприациях» и «конфискациях» указывает на некоторое охлаждение революционного пыла в еврейской среде. Последнее обстоятельство весьма важно. Русской революцией распоряжались евреи. В этом деле они были полными хозяевами. Собственно русские революционеры ещё ничего не достигли из намеченной ими программы, а евреи достигли уже очень многого. Оставаясь на бумаге неполноправными, они заседали, шутка сказать, в высшем законодательном учреждении — в Государственной Думе, именуясь представителями не еврейского, а русского народа и претендуя на соответственный авторитет. Для еврейской молодежи широко раскрыты двери всех учебных заведений. Пресловутая черта оседлости — не больше, как воронье пугало, которого умные израильтяне, конечно, не боятся.

Короче говоря, обстоятельства складываются для евреев чрезвычайно счастливо, и русское еврейство в лице своей интеллигенции и заграничных вожаков не может не задаться вопросом: скоро ли настанет время более благоприятное и настанет ли вообще?

Этот вопрос, над которым простодушные «передовые» русаки и не думают ломать головы, сильно занимает евреев. Ведь у них теперь синица в руках; очень им нужен журавль в небе!

Еврейское движение, строго национальное, лишь временно катилось в русле русского освободительного движения. Для непредубежденных людей было ясно, что в известный момент эти течения разъединяются, и каждое направится в свою сторону.

Как далеко разойдутся они? Предсказать, пожалуй, нетрудно. В то время, как русские «освобождении» задаются фантастическими, явно неосуществимыми планами и сами себе готовят новый продел, евреи твёрдо и неуклонно идут к тому, что им сейчас нужно и полезно, и что обеспечит им успех в близком будущем.

Русские революционеры лезут на стену. Евреи на стену не полезут. С какой стати? При помощи русских революционеров и сочувствующего им интеллигентного общества они пробили в этой стене такую широкую брешь, что могут войти в неё с полным удобством.