Чтение онлайн

Видеть нам здраво — значит не забывать этого.

Всё изложенное выше, кажется, достаточно убеждает в гордыне Израиля. Попробуем несколько развить сказанное следующим.

I. Если вы, благосклонный читатель, бывали в Люцерне, то вы, конечно, видели диораму Альп. Зритель входит в совершенно тёмный зал и некоторое время остаётесь во мраке. Внезапно поднимается занавес и сразу открывает восхитительную панораму гор и озёр, ледников и долин, уходящих в небеса снежных вершин, бесконечных лесов, диких утёсов, скал, глетчеров и пропастей, частью зияющих своими изуродованными краями, частью предательски занесённых снегом... Удивительные эффекты освещения дают вам попеременно картины утра, полудня и солнечного заката, а явление альпийских сумерек, мрачные и чудесные переливы розовато-багрового света, то, что у местных жителей называется «альпенглюн», завершают странное и сильное впечатление... Вдруг вы опять в тёмном зале и опять одни со своими думами... Но вот занавес взвивается снова, и перед вашими очарованными взорами проходят, одна прекрасней другой, картины торжественной и дивной природы. Вот Монблан и Шамуни, вот Юнгфрау, Монтроза и Грост-Глокнер, вот ещё целый ряд снеговых высот с неудобозапоминаемыми названиями. Ещё далее — монастырь св.Бернарда, Интерлакен, Женевское озеро. Вот упоительные пейзажи озера Четырёх кантонов, вот Риги и её Zahnrad Bahn. А вот и гора Пилатус, окружённая таинственными средневековыми легендами... Ещё минута — и пред вами мертвенный Констанц с его пустынным Боденским озером — этим «Мёртвым морем» Швейцарии, как бы и поныне отражающим скорбную эпопею Иоанна Гусса... Невольно приходят на ум величавые строфы Тараса Шевченко: [61]

Наконец, занавес падает в последний раз, и вы уходите в необыкновенном, мистическом и мечтательном настроении духа. Но уличный шум и суматоха обыденной жизни скоро возвращают вас из заоблачных высот в низменный мир действительности.

Нечто подобное должен испытывать единственный, по его мнению [63] , зритель всемирной истории — «вечный жид».

Времена и поколения, народы и царства внезапно появляются, дескать, перед ним из мрака; растут, крепнут и расцветают, вянут, гибнут и рушатся, сменяя друг друга без перерыва. Один он остаётся... И у них бывал свой рассвет, свой полдень и закат; и они иногда блистали кровавым, медленно замирающим светом исторических сумерек... Но в роковую минуту занавес всё-таки падал, а еврей уходил продолжать своё дело, пока в мировой панораме не будет поставлена серия новых картин...

От одного спектакля до другого при участии своих сродников —других семитов он подчас изменял и саму программу представления, держась, однако, подальше от закулисных электрических батарей. Ниневия и Вавилон, Тир и Сидон, Иерусалим и Тивериада; Карфаген и Багдад, Севилья и Альгамбра, Гренада и Кордова; Лангедок, эта Иудея Франции, Венеция с её Шейлоком и Франкфурт на Майне с его улицей «Красного Щита» («Rothschild»), колыбелью Ротшильдов; Новый Ханаан — Вена с подвластными ей, по преимуществу славянскими, землями, а затем Варшава, Бердичев, Одесса и Вильна, — таковы названия главных «лож», откуда семиты попеременно наблюдали всемирную трагикомедию, хотя далеко не всегда лишь в качестве зрителей...

О, нет! Как всякому известно, они не довольствовались пассивной ролью. Уходя за кулисы, они сеяли там ложь, предательство и нищету, как бы отнюдь не желая оставлять монополистом того примаса Венгрии, которому принадлежит известный «практический» рецепт: «Opporlet faccere Hungariam miseram, postea mendicam, deinde catholicam!»

Ещё только добиваясь звания всемирного режиссёра, евреи уже мечтают о независимой антрепризе.

В конечном же идеале они видят себя владельцами такой труппы актеров-рабов, где лучшие балерины и примадонны шара земного будут наполнять гаремы социал-талмудистов: первые любовники станут евнухами сераля; благородные отцы и резонёры получат ливреи дворецких; первые и вторые комики поступят выездными лакеями, а вся прочая людская челядь пойдёт строить золотые пирамиды для возвеличения детей Иуды в роды родов...

II. Не говоря о других, бесчисленных и высоко-забавных, баснях еврейской гордыни, мы для образца можем указать на две яко бы научные попытки фальсифицировать всеобщую историю в означенном выше смысле, т.е. к превознесению Израиля и к уничтожению всего остального человечества. Одна из них обращена к временам давно минувшим, другая стремится прозреть в отдалённое будущее.

I. Роскошно одарённый природой, но воспитанный иезуитами, несравненный политический оратор, ставший духовным витией, Боссюэт обладал той туманной высотой мысли, которая столь легко действует на большую часть людей. Быстрый и чрезвычайный успех ослепил его, и вот в его «Discours sur l’histoire universelle» мы видим, как он напрягает всю свою энергию и весь свой талант, — с целью уронить и обездолить дивные силы человеческого, а в особенности арийского, духа. И такое донкихотство тем печальней, что, хотя эти силы нередко презираются людьми, не имеющими о них понятия, однако, в действительности, они столь поразительны, что, как этого не мог не сознавать и Боссюэт, ещё не родился человек, которому удалось бы охватить их всецело.

«Наслышавшись, — замечает Бокль, — что евреи — народ избранный Богом, упомянутый сейчас автор почти исключительно сосредоточивает своё внимание на израильтянах и рассказывает об этом упрямом и невежественном племени в таком смысле, будто оно составляло единственную ось, вокруг которой вращались все дела целого мира. Наряду с этим, по его словам, в историю вовсе не должны входить народы, прежде всех других достигшие цивилизации, народы, которыми сами же евреи были обязаны и теми скудными познаниями, каких они получили впоследствии.

Он мало говорит о персах и ещё менее о египтянах. Он даже не упоминает о том неизмеримо более великом народе, который живёт между Индом и Гангом, философия которого составила один из элементов александрийской школы, утончённое мышление которого предупредило все усилия европейской метафизики, и который на своём языке слагал самые возвышенные творения ещё в те времена, когда евреи, осквернённые всякого рода злодеяниями, были только бродячей ордой грабителей, скитавшихся по лицу земли, жалким скопищем, которое на всякого поднимало руку, и на которое поднимал руку всякий, в свою очередь».

II. Но если подобное заблуждение мало извинительно даже у Боссюэта, то оно представляется уже заведомой неправдой у еврея Дарместетера, [64] сколь бы ни раздували этого «знаменитого учёного» «равноправные» израильтяне.

Облыжно предполагая существование какого-то ариосемитического человечества и, следовательно, допуская передержку на первой же странице своей брошюры, названный еврей утверждает далее, что подлинная история иудейского народа ещё не написана, а когда она будет доведена до желаемого совершенства, то охватит всех людей, причём биографии остальных народов войдут в неё лишь как её отдельные эпизоды.

Тогда на пути Израиля можно будет увидеть шествие: первобытных кочевников-семитов с их многобожием, Египта и его жрецов, Сирии с её богинями, Ниневии и Вавилона, Кира и его магов, Греции и Александра Македонского, Рима и его легионов, Иисуса Христа и Евангелия. Затем, т.е. с того момента, когда единство евреев рушится и наступает их рассеяние по четырём концам мира, историк, следуя за ними по Аравии, Египту, Африке и по всем странам Западной Европы, будет в состоянии наблюдать вновь: Магомета и Ислам, Аристотеля и схоластиков с их философией, все знания Средних веков и всяческие перипетии их торговли; гуманизм и эпоху Возрождения, протестантизм и Французскую Революцию.

Неустанной деятельностью и своими страданиями еврейский народ замешан во всех драмах человечества. Он дважды обновил мир: Европу — через Иисуса Христа, Азию — через Магомета, не говоря о других проявлениях своего бытия, более медленных и более скрытых, но едва ли менее устойчивых, которые он развивал, созидая в своих гетто нынешнюю европейскую мысль.

В гармонии с изложенным, еврейская всеобщая история должна быть разделена на три периода: первый — до возврата из Египта, второй — до рассеяния и третий — до Революции.