Чтение онлайн

Ходит Владимир по комнате, руку за спину заложил, рассказывает Васе, что Нина ребенка ждала… Его ребенка… Его мечта!.. Сколько радости и сколько горя!

– Где же ребенок? – встрепенулась Вася.

– Что же, ты думаешь, Нина могла его оставить? А скандал? А твое горе? Тебя берегли… Нина плакала, убивалась… Но вместе решили, ради тебя, Вася, мы с Ниной и на это пойдем!

Ради нее? С чужой женщиной сговаривались, с чужой женщиной «берегли» ее, Васю, будто не друг она, не товарищ, а враг какой?… Не к ней пришел с горем Володя, а к «той», к Нине… Значит, та-то ближе? Значит, не Вася, а та, выходит, «своя», близкая, родная?

– Узнал я о том, что Нина беременна, в день твоего приезда. Теперь поймешь мою муку, Вася?

Вася молча кивает.

Рассказывает Владимир: чтобы сплетен не было, Нина отсюда уехала, в другой город. Савельев ее там устроил. Там и аборт сделала. Что-то с операцией не вышло, осложнение. Владимир ее навещал…

– Это тогда было, когда грузчики бастовали?

Да, приблизительно.

Гм… Вот отчего он плакал тогда в столовой! Из-за Нины. Конечно, не из-за грузчиков.

– А вернулась она в то утро, когда Савельев приехал? Так? – допытывает теперь Вася.

– Да.

– Понятно.

Оба молчат. Будто выжидают. Вот-вот польются злые, жестокие слова… Потом о них пожалеешь, да уж поздно!.. Изрешетят любовь, изуродуют, будто лицо, что оспой испорчено. И нет больше красы в ней, нет греющего счастья…

– Вася!.. – прерывает тяжелое молчание Владимир. – За что такая мука?! Кто в этом виноват? Клянусь тебе, я щадил тебя, щадил, пока сил хватало…

– Не надо было щадить, Володя, надо было верить, что я твой друг…

Владимир опять садится возле Васи и берет ее руку.

– Да, Вася, я знаю, что ты мне друг… Вот отчего мне так и тяжело. – И по старой привычке он кладет свою голову на Васино плечо. А Вася гладит, эту знакомую голову, и боль мешается со сладкой радостью… Все-таки он здесь, с ней! Все-таки по-своему любит!..

– Володя! Может, лучше, чтобы не она, а я уехала? – осторожно спрашивает Вася.

– Вася! Не начинай опять. Не терзай меня. Вместо того чтобы меня же поддержать, ты толкаешь меня на ложный путь… Я тебе душу выложил, как другу… Нет больше тайны у меня от тебя… А ты говоришь: я уеду.

– Ради тебя, Володя… Если ты ее любишь.

– Что любовь, Вася! Любовь любовью, но я ведь, Вася, сам понимаю: что у нас с Ниной общего? Не товарищ она, не может и другом быть таким, как ты… Мне ее жаль, мне за нее страшно… Что с ней станет, если я ее брошу? Если мы совсем разойдемся? У меня чувство ответственности перед ней… Понимаешь? Ведь я ее девушкой взял.

– Ну, Володя, это-то пустое. Подумаешь, какая ответственность! Не малолетка, сама понимала, на что идет. Да кто теперь на это внимание обращает?

– Это так по-пролетарски думается. А Нина другая. Ей это как камень на шее…

– Вот видишь! Я потому и говорю тебе: я уеду, а ты женись!..

– Опять, Вася? Я же просил тебя: не испытуй меня! Да теперь уже и поздно. Мы сегодня все решили. Нина Константиновна уедет в Москву в четверг. И крышка. Ставим точку.

Владимир говорит так спокойно, решительно, что Вася почти верит.

– А ты, милая Вася, потерпи еще несколько дней. Не изводи себя и меня… Уедет, и опять по-старому с тобой заживем. Да еще лучше прежнего. Еще одно горе вместе пережили, еще ближе станем.

Володя обнимает Васю. Целует Васины глаза.

– Я хочу с тобою лечь сегодня, Васюк! Позволишь? Устал я, голова кружится что-то.

Лег Владимир. Голову на Васино плечо положил. Да и заснул сейчас. А Вася не спит.

– Любил бы – приласкал бы! Любил бы – угадал бы Васину тоску… Смотрит она на Володину голову. Знакомая голова, а мысли в ней чужие, непонятные. Ресницы Володины лучистые прячут ласковые взгляды его, да не к ней обращенные. Губы жаркие Володины другую поцелуями-истомой мучают, в другой желания разжигают.

Острым язычком впилась змейка в Васино сердце. Кусает, терзает его… Сбросила Вася Володину голову с плеча… Чужой!

– Зачем гонишь своего Волю-солнечного? – в полусне шепчет Владимир.

Волю-солнечного? Чье это ласкательное? Не Васино… Спутался! О той и во сне думает. Злобно глядит Вася на спящего мужа. Разве это муж ее? Разве это прежний друг-товарищ? Разве это тот, кого полюбила Вася в те дни, когда за Советы боролись?

Чужой, совсем чужой.

Холодно Васе. Одиноко. Змейка тугим кольцом сердце обвила. Сосет. Над Васей издевается…

Городской сад. Запыленный, несвежий. Жаркое, истомное лето стоит. Не дождутся небесной влаги. Нет дождя. Деревья бы от пыли городской омыл, траву бы алчущую напоил…

Музыка.

Публики мало. Дети резвятся. Красноармейцы группками сидят, мимо музыки с барышнями прогуливаются. На скамеечке, в тени, поп в рясе сидит, на посох опирается, задумался. Рядом нянька, за малым ребенком приглядывает.

На эту-то скамейку и присели Вася с Марией Семеновной – в сторонке, а все видно.

Нину Константиновну ждут.

Что-то не видать нынче нашу кралю. А то, как музыка в саду, тут и наша сударушка. Нарядами щегольнуть. Барыни-то нарочно сюда ходят, чтобы поглядеть: какие моды нынче? У Нины Константиновны поучаются. У ней уж завсегда самое модное.

Вася рассеянно слушает. Любопытно Нину повидать, какая такая? А и жутко в то же время. Кажется – увидит, и от боли сердце разорвется.

– Не эта? Поглядите, Мария Семеновна, та, что возле музыки с правой стороны на скамейку села?… В розовом.

– Ну, что вы?… Такая ли Нина Константиновна! Ее сразу от других отличите. Франтиха. Модница. Сидят. Ждут. Нет и нет Нины.

Решать стали; уж не пойти ли домой и в другой день прийти? А тут как раз и Нина Константиновна появилась. С другого конца сада пришла, да у самой музыки остановилась. С Савельевым и двумя крайкомами разговаривает. Будто не замечает, что на нее публика так и глазеет.

Так вот она какая! Белое платье, легкое, все тело мягкими складками окутало. Груди округло под платьем обрисовываются. На руках длинные желто-песочные перчатки и шляпа такого же цвета, на глаза надвинута… Лица не разобрать Васе. Только губы видны яркие, будто кровью смазаны.