Чтение онлайн

– Любовь матери – единственная неэгоистическая, единственная любовь, которую я уважаю.

Он экспансивен, как все южане.

– Кого ждете, мадам? Друга, мужа?

– Мужа. – Это срывается невольно, но Наташа краснеет.

– Мадам давно замужем?

– Как считать… – И Наташа невольно смеется.

– А, понимаете, то есть считать до венца, а потом уже после, легально. Так? Но я, видите ли, имею на этот счет особый взгляд. Простите, я знаю, женщины со мной не соглашаются, но для меня что жена, что любовница pas de difference. Я вам скажу больше: свободное сожительство налагает больше цепей, чем законный брак. Я не о внешних обязательствах говорю… О внутренних, моральных… Эту скованность, эту зависимость от собственных мук. О, я прошел всю эту школу… Я бы мог вам многое рассказать, любопытное… Простите, вы немка?

– Русская, и притом писательница. Вы можете говорить со мной свободно. Я не боюсь жизни и правды.

– Писательница, – он почтительно приподымает шляпу. – Я уважаю женщин, которые имеют профессию. Моя мать была учительница… Хотя в любовных отношениях и это ничего не меняет. Все те же цепи. Вы понимаете: внутренние… И нет, не бывает искренности, правды. Всегда ложь, ложь обоюдная, поза, маски ложь ради покоя другого, ложь из страха, ложь по привычке… Разве в супружестве и свободном сожительстве люди бывают когда-нибудь сами собою? Такими, как с друзьями, с коллегами, чужими женщинами? Разве они когда-нибудь договаривают свои мысли, дают волю своим настоящим чувствам, настроениям? Тому, что в них может быть лучшего?… Всегда маски, всегда поза, всегда ложь…

Он кидает свои несвязные обвинения, но Наташа его понимает. Она дополняет его мысль примером, замечанием. И он, удовлетворенный, радостно кивает: «C'est ca! C'est ca!»

Теперь, уже так же торопливо, обрывочно, будто спеша высказать ему, этому незнакомому человеку, все продуманное, все вымученное, говорит Наташа… А он слушает с внимательно наклоненной в ее сторону головой и изредка дополняет ее мысль метким, верным, нужным словом… Наташа первая замечает, что стрелка приближается к назначенному сроку прибытия поезда. Они не заметили, как в этой прогулке по серой, скучной ночной платформе промелькнуло время.

– Я счастлив, мадам, что судьба подарила мне эту счастливую встречу. Я не хочу быть нескромным и не спрашиваю вашего имени. Но, без комплиментов, я впервые встречаю молодую женщину с такими зрелыми взглядами… Вы замечаете, я подчеркиваю «молодую». Среди пожилых я чаще видал единомышленниц. Они не любят говорить об этом, пожилые женщины, но они многое знают… Пример – моя мать. Впрочем, моя мать исключительная женщина. И я горд, что на старости лет я могу дать ей все радости, какие покупаются достатком. Этот достаток я сколотил своими руками. Я, мадам, винодел, но начал я свою карьеру в винном погребе. Моя мать была учительница, в семье нас было восемь братьев. Отца мы не знали, я был младший у матери. А теперь я жду ее, мою старушку, с таким нетерпением, с каким ни один любовник не ждет своей…

На платформе засуетились. Поезд подходил.

Наташа протянула ему руку. Он почтительно приподнял шляпу, сделал движение поцеловать ее руку и раздумал.

Они встретились глазами… Наташа покраснела и как-то слишком поспешно скрылась в толпе. Поезд вкатывался, наполняя туманом вокзал.

– Заждалась? Ну, как ты, Наташенька? Свежо выглядишь, розовенькая, хорошенькая… Похожа на девочку. Очень соскучилась? А я то так истомился последний час… Хотел выпрыгнуть и пешком бежать.

Семен Семенович не только не побоялся на этот раз обнять Наташу, но долго целовал ее губы. Потом взял под руку и оживленно стал рассказывать о том, как он все «хитро» обставил и как «улизнул»-таки от профессора.

– Тут мы наконец с тобою отдохнем. Наговоримся. Справим свой двадцатый медовый месяц… – Он крепко прижимал к себе ее руку. – Милая… Я так рад тебя видеть… Так рад.

Наташа улыбалась ему. Она наблюдала его с ровным спокойствием, как милого непонимающего ребенка. Но и как чужого… Это ее удивляло. Этого раньше не бывало.

В выходных дверях вокзала они столкнулись со случайным знакомым Наташи. Он бережно, заботливо вел под руку седенькую маленькую старушку.

Наташа сделала вид, что не замечает его. Еще поклонится. Начнутся расспросы, ненужные скучные объяснения, подозрения, оправдания…

А в душе шевелился протест: что за рабство такое. Скучно. Надоело.

В автомобиле Семен Семенович привлек Наташу к себе, ища ее губы.

– Ты не поверишь, до чего я этот раз по тебе тосковал… Пусто без тебя… Одиноко… И мучился. Все мне казалось, что я тебя обидел, что глупо было посылать тебя сюда… Все моя нервность виновата. После болезни, знаешь, плохо нервами владеешь. Ты ведь это поняла да?

– Поняла, Сенечка.

– Ты не сердишься? Мне все кажется, что ты и сейчас будто не рада мне. – Он вопросительно, боязливо, почти с мукой заглядывает ей в лицо. – Может быть, ты меня уже больше не любишь…

Это сказано так тихо, будто сорвавшаяся мысль, которую боишься додумать.

– Не люблю, совсем не люблю. – Наташа нарочно шутит, чтобы разбить настроение. Но ей кажется самой, что ее голос звучит неубедительно.

Семен Семенович тяжело вздыхает и откидывается на спинку сиденья. Он молчит, задумавшись. Наташе жаль его. Не прежней острой, жгучей жалостью, в которой растворяется вся ее нежность, все ее обожание. Сейчас ей жаль его, как жалеешь человека, которому нехорошо. Наташа спешит отвлечь его мысли. Она рассказывает новости из писем друзей, Семен Семенович заинтересовывается, оживляется.

Когда они подъезжают к отелю, Семен Семенович и Наташа разговаривают с тем интересом и одушевлением, с каким двое коллег обсуждают обычное совместное, общее дело.

Утро началось для них поздно. Солнце уже уходило из Наташиной комнаты, когда она подняла штору и раскрыла окно.

– Посмотри, Сеня, как красиво. Эти дома… Слышишь, птицы… Весна.

– Что и говорить… Здесь у тебя настоящий рай Семен Семенович подходит к окну и обнимает Наташу за плечи. Они стоят у окна молча. Задумавшись.

На душе у Наташи непривычно ясно, спокойно. Точно она все воспринимает не сама, а смотрит со стороны, отмечает. К Семену Семеновичу растет, укрепляется чувство покойной нежности-симпатии, как к милому, чудачливому, но чужому человеку. Даже ласки его ночью она воспринимает как-то объективно, не загораясь в ответ. Под разными предлогами она отводила его внимание от главного.

– Тебе не надо уставать, Сенечка. Опять начнутся боли. Лучше я тебе расскажу, что я вчера здесь видела. – Она обращается с ним впервые как старшая с младшим… Не он, а она руководит настроением. До сих пор она была послушным его отзвуком. Теперь он, сам этого не замечая, идет туда, куда ведет его воля Наташи. Доволен и Семен Семенович. Наташа ровна, в меру весела, а главное, и не думает затевать тех психологических бесед и объяснений, которых он всю дорогу побаивался. Ему становится легко, беззаботно на душе. Если б всегда так было!

Последнее время его часто мучила неудовлетворенность Наташи, он не столько сознавал, сколько ощущал ее. И не знал, с какого конца взяться. Что сделать, чтобы этого не было. Чем больше он старался ее понять, тем хуже, глупее получалось. Так бывало прежде с Анютой, так все чаще стало получаться и с Наташей.

Он считал, что вся вина лежит в его неумении обращаться с женщинами. Он завидовал донжуанам, пробовал даже выспрашивать их…

Теперь, в X., ему казалось, что они встали на твердую почву, снова нашли друг друга, как выражалась Наташа. И Семену Семеновичу было светло, легко и радостно на душе.