Чтение онлайн

Шевцова уподобила российский новый средний класс рантье, людям, которые извлекали пользу из государственной щедрости по отношению к разбухшему бюрократическому аппарату. Это напоминало латиноамериканские политические и деловые элиты в странах, управляемых в 70–е и 8о–е годы хунтами: они жили вполне хорошо, пока не начинали слишком активно интересоваться деятельностью правительства. Российская элита вышла из одной цивилизации, но не достигла другой. «Мы потерялись в переходном периоде. Возможно, мы сколько-то здесь пробудем», — по обыкновению точно отметила Шевцова. Это показалось мне хорошим определением ситуации, в которой оказались многие россияне. Они не могли разделить путинский взгляд на мир, но и создавать проблемы они также не видели смысла. Годами они неплохо уживались с ним. Дела шли хорошо, его правление было отмечено ростом их доходов. Меньше жестокости и больше законности — вот все, чего они хотели.

В сентябре 2008 года я вернулся в Россию, чтобы впервые за четыре года встретиться с Путиным. В этот раз на Валдайской конференции нам продали два товара по цене одного: премьер–министра Путина и его протеже, нового президента Дмитрия Медведева. Нам было интересно, как этот симбиоз будет работать. Ни в России, ни за рубежом ни на минуту не возникало сомнений в том, кто в этой паре главный. Перед встречей с Путиным и Медведевым мы приняли участие в «круглом столе» в Ростове–на–Дону. Этому приятному южному городу потребительская культура подарила по меньшей мере три ресторана суси и ряд магазинов дизайнерской одежды. Тем не менее все разговоры на конференции были о возвращении холодной войны.

Несколькими неделями раньше Грузия предприняла военное вторжение в Южную Осетию, которая была давним союзником России. Дату нападения, 8 августа, россияне стали считать аналогом американского 11 сентября. Кремль ответил нанесением непропорционального удара по самой Грузии. Победа была достигнута быстро — правда, ценой резкого ухудшения отношений с Западом. В ходе дискуссии нам понадобилось немного времени, чтобы осознать масштаб ярости. Вячеслав Никонов, внук сталинского министра иностранных дел Вячеслава Молотова, стал еще одним из любимых путинских «интеллектуалов». Никонов сообщил нашей группе, что Россия своим жестким ответом Грузии продемонстрировала, что «никогда не была такой сильной со времен падения СССР… Мы все платим цену за десять лет неуважения Запада к России». Несколько более мягкий вариант высказывания по этой теме принадлежит молодому телекомментатору Сергею Брилеву: «Запад добился консолидации российского политического класса».

Наконец мы прилетели в Сочи, курортный город на Черном море, который прихорашивается, готовясь принять в 2014 году зимнюю Олимпиаду. Путин был в хорошей форме, расслаблен, саркастичен, находчив и временами зол. Он угощал нас прекрасной едой и вином на вилле, по словам местных жителей, принадлежащей его другу, олигарху Дерипаске. Со времен «революции роз» и «оранжевой революции» россияне с растущей озабоченностью следили за событиями в Грузии и на Украине. Из-за политических неурядиц и коррупции ни одна из этих стран не стала маяком демократии, на что так надеялись США. Однако с точки зрения Кремля они превратились в американский геополитический плацдарм прямо в сердце бывшего Советского Союза. Путин представил Россию страной, которая отовсюду — особенно со стороны США и Великобритании — подвергается враждебным нападкам. «Вы что, думали, мы рогатками будем защищаться? — гаркнул он. — Если агрессор приходит на вашу территорию, вы должны дать ему по морде — и будете совершенно правы. Мы что, должны были утереть кровавые сопли и склонить голову?». Три часа он потчевал нас обычной смесью угроз и примирительной лексики. Он сказал, что обращался с Бушем «лучше, чем некоторые американцы», но предупредил Америку и в более широком смысле слова Запад, что время игры в одни ворота прошло. Хотя римляне разрушили Карфаген, «Римская империя была разрушена варварами. Мы должны беречься варваров». Он настаивал: «Россия не угрожает США или Европе. У нас больше нет имперских притязаний».

Наблюдая с замиранием сердца за происходящим, я не мог не прийти к выводу, что типично российская политика обиды нашла в этом человеке свое наиболее полное выражение. Он больше не просил понять его, как это было в 2004 году, на встрече с нами во время бесланской бойни. Возможно, он больше не чувствовал в этом необходимости, поскольку за последующие годы Россия с помощью денег и грубой силы снова проложила себе дорогу к месту во главе стола.

В отличие от Путина, который продержал нас полтора часа в ожидании, Медведев прибыл на следующий день точно вовремя, чтобы встретиться с нами в экстравагантной обстановке банкетного зала на верхнем этаже ГУМа напротив Кремля. Поприветствовав всех по очереди, он рассказал, что хотел посвятить август борьбе с коррупцией, укреплению законности и реформированию экономики. Но война есть война:

Медведев ясно дал понять, что должен быть готов защищать российских граждан силой оружия, где бы они ни находились, и что любая попытка со стороны Грузии или Украины добиваться членства в НАТО усилит напряженность в отношениях с Западом. Роль администрации США в подстрекательстве Грузии к выступлению против России была очевидна.

Медведев сказал, что он несколько раз пытался обсудить ситуацию с американцами, но это ни к чему не привело. Буш спросил его: «Вы — молодой человек с либеральным бэкграундом. Зачем вы это делаете?» Медведев ответил: «Я действительно этого не хотел. Но бывают моменты, когда имидж — ничто, а поступки — все». Затем российский президент добавил: «Я не хочу, чтобы Россия была милитаризованным государством, живущим за железным занавесом. Я жил в такой стране, это было скучно и неинтересно». Он признал, что Россия не смогла убедить большую часть мира, что она отличается от Советского Союза: «Многие думают, что мы не только правопреемники СССР, но и его идеологические наследники. Это просто неправда. У нас совершенно иной набор ценностей». После этого он угостил нас превосходным красным вином (французским; грузинское в России давно запрещено) и позировал для групповой фотографии.

На следующее утро была назначена последняя встреча. Время (8 часов утра) и место проведения (невзрачный «Холидей инн» за МКАД, где мы остановились) красноречиво свидетельствовали о состоянии российской оппозиции. Чтобы доказать свою приверженность свободе выражения, организаторы пригласили на встречу с нашей группой Гарри Каспарова, бывшего чемпиона мира по шахматам и наиболее заметного лидера оппозиции. Каспаров сказал, что ему все труднее проводить встречи в международных отелях в центре города. Их управляющие (часто это граждане западных стран) решили, что сердить Кремль было бы экономически нецелесообразным. Каспаров рассказал, что ему позволили с нами увидеться только после того, как он устроил сцену на международном медиафоруме несколькими месяцами ранее.

Каждая наша встреча в ту неделю освещалась в вечерних выпусках новостей в прайм–тайм, но в отсутствии камер здесь ничего удивительного не было. Каспаров много времени уделил анализу того, почему Кремль переиграл оппозиционных деятелей и организации. По его мнению, большинство из них ошибочно решило, что сможет влиять на отношение к свободе выражения, правам человека и к демократии изнутри. Он заявил, что «все возможности либерализации и демократизации 'сверху' исчерпаны. С этим все». Пришло время работы «параллельно» с большой политикой. Каспаров был абсолютно уверен, что эра Путина приближается к концу и что требования перемен нарастают. Он заявил, что недавние протесты по поводу высоких цен на горючее приобрели политическую окраску: «Режим в агонии». Большинство участников дискуссии не согласилось с ним, предположив, что он принимает Желаемое за действительное.

В первые месяцы после начала мирового экономического кризиса правительство, по всей видимости, было уверено, что благодаря большому стабилизационному фонду Россия сможет выйти из него относительно невредимой. Некоторые развивали эту аргументацию. Политолог Сергей Караганов так прокомментировал ситуацию:

Путин выступил с аналогичным заявлением перед мировой элитой в Давосе. Как быстро выяснилось, он оказался не прав. Наклон плоскости, по которой покатилась Россия, оказался одним из самых крутых. Немедленная реакция Кремля была относительно адекватной. Она предотвратила лавину обращений в банки с целью возврата средств (важное достижение, учитывая хрупкость данного сектора), чему помогли накопленные в «тучные годы» золотовалютные резервы. Тем не менее рубль и фондовый рынок «просели». Стоимость акций упала на миллиарды долларов. Многие утратили свои сбережения. Миллионы людей стали безработными. Что до олигархов, то они, как говорят, потеряли огромную сумму — 250 миллиардов долларов. У многих из них не было иного выбора, кроме как с протянутой рукой отправиться в Кремль и умолять о кредитах для спасения своих империй.