Чтение онлайн

Абсурдно говорить о новом человечестве в теперешнем его состоянии. Если вы прямо (без иллюзий) посмотрите на обозримую историю земной цивилизации, то ясно увидите, что человечество в целом в психологическом плане ни на йоту не изменилось, если не считать за изменение нынешнюю изощренность и завуалированность «благих деяний» — те же ложь, кровь, зависть, агрессия, жажда власти, рабство, упорная борьба так называемого добра с так называемым злом, бесплодные попытки создать Царство Божие на земле и прочее, прочее, прочее… Обилие пророков и лжепророков, учителей и учеников, святых и грешников, друзей и врагов — все это результат эгоистического разделения в человеческом сообществе. Каждый считает себя личностью исключительной, неповторимой. Даже самый жалкий раб торжествует в своем ничтожестве. Но весь парадокс состоит в том, что из обилия личностей (пусть даже самых замечательных) никогда не возникнет гармоничного целого. Когда же говорят о равенстве и братстве, то всегда имеют в виду равенство и братство по какому-то образу и подобию, в определенных границах, то есть опять-таки для избранных.

В паутинную сеть многочисленных лжеучителей летят сонмы незрелых человеческих душ, жаждущих спасения. Истинные же Учителя человечества, которых можно пересчитать по пальцам, терпеливо ждут редких бескорыстных последователей. Человечество веками ждет избавителя, не утруждая себя хоть капельку усомниться в личной причастности каждого ко всему происходящему на Земле.

Имена Иисуса Христа, Шри Кришны, Гаутамы Будды, Махавиры, Зороастра, Лао-цзы, Чжуан-Цзы, Сократа, Платона, Пифагора, Гераклита, Рамакришны, Вивекананды, Елены Блаватской, Елены Рерих, Шри Ауробиндо, Мирры Альфассы (Матери), Сатпрема, Георгия Гурджиева, Даниила Андреева, Джидду Кришнамурти, Шри Бхагавана Раджниша (Ошо), Сатья Саи Бабы, Раманы Махарши и других будоражили и будоражат сознание многих искателей Истины. Мир опять-таки делится на их последователей и противников. А если добавить к этому деление по религиозному принципу (шутка ли? — в мире официально насчитывается около двухсот религий), не говоря уже о делении по принципу национальному, государственному, партийному и еще бог знает какому. Бесконечное разделение, разделение, разделение…

Как-то я показал фрагмент из этой книги одному своему знакомому — давнему поклоннику Кришнамурти, и он, увидев, что слово «Истина» написано мною с большой буквы, тотчас причислил меня к поклонникам теософии. Слово «Истина» я пишу с заглавной буквы из уважения к Истине — только и всего. Чтобы расставить точки над «i», сразу скажу, что я не являюсь ничьим поклонником и последователем — просто на Земле были и есть люди, которые помогли мне открыть Божественную (Эволюционную) Силу и стать на Путь Сознательной Эволюции. За это я им бесконечно благодарен.

Где же та самая Новая Земля, ступив на которую человек будет свободным и неразделенным? Есть ли она? Да, есть!!! И это не декларация, а опыт! Я ни к чему не призываю, я не хочу никого ничему учить, а просто пытаюсь помочь отыскать дверь тем, кто предпочитает живой опыт страданию, сомнению и страху — вечным спутникам медленного умирания.

18 ноября 1997 г.

Мой дед по отцовской линии родом из семьи землепашцев. Всю жизнь проработал плотником, был на редкость незлобивым и покладистым человеком и умер в девяносто пять лет «на ногах и в здравом рассудке».

Незадолго до войны его семья перебралась в Сталинград, где мой отец начал учебу в фельдшерском медицинском училище. В семнадцать лет он добровольцем ушел на фронт.

Мама моя родилась в Москве.

В октябре 41-го года в дом на Большой Серпуховке, где жила семья, попала авиационная бомба. К счастью, бабушка, мама и ее младший брат были в укрытии и не пострадали. Дедушка же находился на улице недалеко от дома и был сильно контужен взрывной волной. Все имущество семьи теперь составляли только личные вещи, надетые на себя и с собою захваченные. Жить поначалу пришлось в школьном классе в тесном соседстве с товарищами по несчастью. Позднее семье была выделена комната в огромной — на девять комнат коммунальной квартире. В ноябре было получено извещение о пропаже без вести, а фактически гибели в окружении под Вязьмой маминого жениха, которого она тем не менее ждала еще два года после окончания войны.

Единственной отдушиной в этот тяжелый период жизни мамы была фронтовая переписка с моим будущим отцом. Их заочное знакомство началось с поздравления с праздником, написанного мамой по тогдашней традиции поздравлять безымянных фронтовиков и посылать им нехитрые посылки для поддержания боевого духа. Встретились они спустя полтора года после окончания войны, когда отец приехал из Германии. Летом 1947 года мои родители поженились, а в ноябре следующего года в родильном доме на Большой Полянке появился на свет я, единственный ребенок в семье. Маме было 26 лет, а отцу 24 года. Решившись на рождение ребенка, мама подвергала свою жизнь риску, поскольку страдала осложненным заболеванием сердца, при котором беременность была противопоказана.

Дом, в котором жила наша семья, находился во дворе высоченной церкви Вознесения Господня, которую в первые годы после революции разграбили и закрыли воинствующие атеисты. Моя бабушка — человек верующий и всю жизнь проживший согласно христианским заповедям, будучи свидетельницей этой вакханалии, сумела уберечь от расправы небольшую в серебряном окладе икону Спасителя, которая чудом уцелела при бомбежке и по сей день хранится в нашей семье.

О бабушке моей надо сказать особо. Родом она из села Большие Городенцы, примыкавшего к уездному городку Венев Тульской губернии.

В детстве никакого образования не получила. Попав в двенадцатилетнем возрасте в Москву, «в люди», научилась только читать. Читала она до конца жизни всегда вслух, пришептывая и по слогам, преимущественно русские сказки. Доброта, сердечная искренность и фанатическая преданность семье и близким — вот то, чем она жила. Долгие годы бабушка была моим Ангелом-хранителем. Я же часто бывал несправедлив к ней, тяготясь опекой, но однажды она в буквальном смысле спасла мне жизнь.

Для бабушки, недавно потерявшей младшего сына, я стал его воплощением, и она до конца своей жизни болезненно опекала меня, что, естественно, вызывало во мне острое чувство протеста.

Факт своего существования в этой жизни я ясно осознал в двухлетнем возрасте. Перед Новым, 1950 годом из Польши к нам приехал сослуживец отца и передал от него подарки. Я в деталях помню все нюансы его пребывания у нас дома и мельчайшие подробности своего поведения. Можно сказать, что с этого момента жизни память души (или психического существа) сохранила все радостные и мрачные события, так или иначе коснувшиеся моего сердца.

Начиная с двухлетнего возраста, каждое лето я выезжал с бабушкой в деревню на ее родину, где до начала моей учебы в школе мы жили по пять месяцев в году. Деревенская свобода поначалу давалась мне с боями, так как весьма трудно было освободиться от неусыпной бабушкиной опеки. Но когда это удавалось……

Несмотря на почти сорокалетнюю разницу в возрасте, мы были удивительно близки по духу с моим двоюродным дядей. Дядя Костя сумел до преклонных лет (сейчас ему около девяноста лет) сохранить свежее, детское восприятие жизни и радость существования — просто существования, вне зависимости от чего-либо. Он мог, например, в теплый летний ливень вместе со мной, пятилетним мальчишкой, в одних трусах выскочить на середину деревенской улицы и, восторженно крича, радоваться дождю. Он очень деликатно подводил меня к выбору того или иного варианта поведения в различных ситуациях, нисколько не ущемляя моей свободы. Когда он был со мною рядом, я всегда был занят чем-то дельным — мастерил, чинил, полол или поливал огород, собирал вишни в саду.

Праздником для меня бывали дни (а точнее, ночи), когда дядя Костя брал меня с собою на работу в ночную смену. Я завороженно смотрел на дышащую белыми клубами и перепоясанную приводными ремнями паровую динамо-машину, со свистом и шипением выпускающую пар из многочисленных клапанов, на потного, мужественного кочегара и волшебника-машиниста (которым, конечно, был дядя Костя). В будни же почти все свободное время я проводил либо в огромном старом вишневом саду, посаженном еще задолго до войны моим дедушкой, либо на бескрайнем цветочном лугу, в который на задах плавно переходил наш сад. При всей своей непоседливости я мог часами наблюдать ползающих и летающих насекомых. Особенно меня завораживала (да и до сих пор) загадочная жизнь муравейника. Наблюдая насекомых, или разглядывая причудливые соцветия полевых цветов, или просто ничего не делая, я буквально исчезал, растворяясь в Природе. Это были удивительные, часами продолжавшиеся мгновения. Дружил я с некоторыми деревенскими мальчишками, но больше предпочитал уединение, в котором мне никогда не было скучно. Отношение к животным (в основном к собакам и кошкам) носило двойственный характер — от болезненной любви к любимчикам до порою крайней жестокости к остальным.