Чтение онлайн

А я вспоминаю, как мой ученик в школе рабочей молодежи, взрослый человек, отец двух детей, как-то пожаловался мне: «Сегодня я поругался со своим начальником. Я стал протестовать против одного его идиотского распоряжения, стал, как говорится, „качать права“. На что начальник мне ответил: „Запомни хорошенько, Скворцов (а он был очень низкорослым и переживал это), что прав у тебя меньше твоего роста!“»

— Скажите, — спросил меня Скворцов, — как после этого жить?

Или в Самарканде, где я был в командировке, я спросил однажды 16-летнего русского паренька, рабочего: «Ну, как вы тут живете?» И получил ответ: «Это, может быть, вы живете в Москве, а мы здесь только существуем». (Моему отцу было тоже 16 лет, когда он бежал из дома!).

И сколько еще у меня было таких встреч!

На самом же деле ни от чего, пожалуй, так не устали советские люди, как от своего сизифова труда — от бесконечных, невообразимых для западного человека безобразий в организации и снабжении, от всеубивающего формализма и очковтирательства, от абсурдной работы «на план». И более всего — от этой самой бюрократической анархии, когда каждый твой шаг регламентирован указаниями сверху, но эти указания противоречат друг другу, и чтобы выполнить одно из них нужно нарушить другое, рискуя все время суровым наказанием.

Я редко встречал людей, будь то простые рабочие, инженеры или руководители, которые бы волком не выли от своей сизифовой доли. Скорее уж к бытовым и материальным трудностям они больше привыкли (вопреки утверждениям народофобов!).

И мало кто не видит связи между такими «производственными отношениями» и нищенской жизнью, между демагогией, ложью и фиктивной «социалистической демократией».

Наконец, не может народ принять режим и по такой простой причине, что почти нет человека в Советском Союзе, у которого не было бы за плечами тяжелейших моральных или физических травм, в которых прямо или косвенно не был бы повинен режим. Я не встречал почти ни одной семьи, особенно опять же среди «простых» людей, в которой не было хотя бы одного такого морального или физического инвалида — жертвы столкновения с бездушной жестокостью режима, с пренебрежением к здоровью и достоинству человека.

Чтобы не быть голословным, приведу один комплексный пример с сохранением «единства места». Опишу вкратце работу и жизнь на строительстве Череповецкого гидроузла Волго-Балтийского канала, о котором я уже упоминал в I главе. Важно иметь в виду, что стройка эта к моменту моего приезда велась уже около 11 лет и, следовательно, было достаточно времени, чтобы навести там порядок.

Так вот, в первый же день моего приезда на стройку я узнал, что накануне там произошло «ЧП» (чрезвычайное происшествие): 60-тонное перекрытие над шлюзом ГЭС, так называемая забральная балка вдруг рухнула вниз с 13-метровой высоты. Рухнула буквально через несколько минут после того, как из-под нее ушли рабочие. Вскоре я узнал о причинах аварии, случайно не ставшей кровавой катастрофой.

Строительство Череповецкого гидроузла и ГЭС (гидроэлектростанции) из-за неизменных в прошлом простоев переживало теперь неизменный штурм. Близилось перекрытие реки Шексны и близилась зима, когда перекрытие стало бы уже невозможным, а здание ГЭС еще не было готово. Ко всему еще близился и очередной съезд партии, и руководство спешило, как это положено, сделать съезду подарок: отрапортовать о «досрочном» завершении строительства.

Забральные балки полагалось бетонировать в три приема: когда схватится первый слой, класть следующий. Но было принято «волевое» решение — бетонировать балки в один прием. Три балки подчинились этому решению, а четвертая не послушалась!

Но как я узнал вскоре, эта балка не была единственной жертвой штурма. Геологи установили, что под зданием ГЭС находится слой загипсованного грунта, а гипс хорошо растворяется в пресной воде. Чтобы речная вода будущего водохранилища не просачивалась под здание ГЭС и не размывала под ним грунта, проектом было предусмотрено создание специальной водонепроницаемой плиты в подводящем канале — понура. И оказалось, что даже это чрезвычайно ответственное и трудоемкое сооружение делалось в ужасающей спешке. Вновь по волевому решению на сырой, не набравший прочности бетон наклеивали битумную изоляцию, наваливали суглинки. «Ничего не случится, выдержит!» — подгонял инженеров начальник строительства Хмельницкий.

Но через несколько дней после окончания работ на понуре появились «грифоны» — фонтанчики пробивающейся воды. Их спешно замазывали. Однако в самый день перекрытия Шексны, когда понур должен был навсегда скрыться под водой, приемочная государственная комиссия обнаружила целую «карту» (100 кв. м.) несхватившегося бетона. Затопление отсрочили на несколько часов и «язву» залепили свежей нашлепкой бетона.

Размывание грунта неизбежно! — заявили специалисты из комиссии. — Чтобы станция не провалилась, придется потом бурить вокруг ГЭС скважины и цементировать пустоты, которые будут образовываться от вымывания гипса. Обойдется это, разумеется, в копеечку!

К сожалению, мы сами заинтересованы в сроках, — сказал мне член государственной комиссии, главный инженер Министерства Речного Флота. — На берегах Шексны заготовлено более миллиона кубометров древесины, и если к весне канал не будет готов, мы не сможем ее вывезти. Мало-мальски объективная комиссия никогда бы не приняла такой работы, — заключил главный инженер и скрепил своей подписью акт о приеме работ! (Деньги-то на дополнительное цементирование будут расходоваться государственные!).

Качество работ на других объектах канала было естественно на том же уровне. Бетон везде делали кое-как, песок и гравий не подогревали, так как бетонные заводы не успели подготовиться к зиме: работу планировали закончить летом!

И бетон замерзал уже на пути к объектам. То и дело происходили обвалы и оползни, и бетонирование приходилось повторять.

Однако «главная» цель была достигнута: в день открытия съезда партии со строительства был послан рапорт о «досрочном» окончании работ и перекрытии Шексны.

Рабочие ради этого работали по 12 часов в сутки и без выходных дней, не соблюдая элементарных правил безопасности. Несколько человек погибло, многие покалечились. Не выдавали рабочим теплой и непромокаемой спецодежды, только резиновые сапоги и рукавицы. А большинство рабочих прибыло на строительство с Юга, по оргнабору, без теплых вещей.

Как жили рабочие на Волго-Балте? Жили в старых, щитовых (из тонких досок) «юртах», в разваливающихся бараках, в изношенных тесных вагончиках. Крыши текли, продувал ветер, не было канализации, сушилки не работали, белье меняли раз в две недели, в банях стояли дикие очереди, и работали они с перебоями — иногда раз в две-три недели: не хватало воды! Из-за этого нерегулярно работала даже столовая.

— Воду возим машинами, а их не хватает на строительстве. (Вспомним — 70 % за год вышло из строя!).

Но рядом с поселком высится водонапорная башня. Показываю на нее в недоумении: зачем воду возить машинами?

— Не работает, — объясняют мне. — Летом построили, да не утеплили вовремя трубы, и они при первых же заморозках лопнули. Недавно трещины заварили, утеплили опилками трубы, но они вновь лопнули. Оказалось, — опилки положили сырые!

Кормили на стройке так, что даже ко всему привыкшие рабочие написали однажды жалобу в «Комсомольскую Правду». Оттуда прислали к ним двух корреспондентов. На второй день пребывания на строительстве они тяжело отравились в столовой, и их пришлось самолетом отправлять в Москву, т. к. на строительстве не было и больницы. Ее в свое время построили и дважды за 4 года капитально ремонтировали, но через год после очередного ремонта обвалилась крыша. Всего лишь! Больше больницу так и не открыли. И на многотысячный коллектив строителей остался один медпункт с одним врачом и двумя санитарами, которые принимают в день до 70 больных. Из них около 50 с обморожениями (теплой спецодежды не выдают!).