Чтение онлайн

Из этого проистекало неуважение к закону. К закону, к обычаям, к тому, как принято себя вести, – вообще ко всему. Важно то, сколько вас и как вы себя поставите. Остальное не важно. В республике никто из родителей не учил своих детей, что драться, к примеру, нехорошо или что если ты куда-то приехал – то надо быть как все. Как ты себя поставишь – так и будешь. Они вообще мало знали про закон. Знали, что, если ты кого-то изобьешь сильно, могут быть проблемы с родственниками, а если убьешь – будет месть. Но если убьешь русского – надо заплатить ментам, и все. Или диаспора просто так отмажет. Неизвестно, где обучались уважению к закону русские… да нигде, наверное. Уважали бы закон, не давали бы взятки на каждом шагу. Но для русского не уважать закон – значит давать взятки гаишникам, не платить положенные налоги и перестраивать квартиру без разрешения, а для них, молодых волчат, неуважение к закону – это пырнуть кого-то ножом. Потому, что они уважали силу так же, как русисты уважали деньги. Разница в том, что они уважали, была принципиальной, неустранимой и делала совместную жизнь почти невозможной. Москва и русские уважали деньги, у них был культ денег. Кавказ уважал силу, у них был культ силы.

«Все куплю», – сказало злато. «Все возьму», – сказал булат.

Второе, что отличало этих пацанов, – неуважение к труду.

Нет, в республике, конечно, трудились, не без этого. Просто примеров того, как кто-то вышел в люди трудом, не было. Все знали, что у мента там-то есть дом, и все потому, что он берет. Собирает взятки на дорогах, или отмазывает от уголовных дел, или возбуждает уголовные дела на предпринимателей, а потом за взятку закрывает, а то и флешки пишет. [42] Все знали, что у такого-то чиновника там-то дом, и это потому, что он тоже брал, и берет, и будет брать. Они знали, что все крупные бизнесы в республике принадлежат либо общинам, либо представителям власти. Безработных было огромное количество, некоторые семьи были поголовно инвалидами и получали пособие по инвалидности, часть его отдавая врачам – за липовые справки об инвалидности. Если же работать, то работу можно было найти самую черную и за копейки. Или можно было уехать в Москву и там творить, что хочешь.

Неуважение к труду и к правде выливалось и в неуважение к своей земле и к своему народу. Нельзя было сказать, что Махачкала и ее пацанские кампании были реакторами ваххабизма – скорее, они были реакторами отмороженных на всю голову манкуртов, не помнящих родства. Выселялись единицы, обычно из сельской местности, там больше верили. Для остальных вершиной жизненного пути было – уехать. Те, кому повезло, уезжали в Турцию, в Дубаи, кто-то даже в Америку. Кому меньше повезло – в Москву или просто – в Россию. Русских не ненавидели, и уехать в Россию не считалось чем-то зазорным – ненавидеть Россию и русских было так же глупо, как волку ненавидеть овчарню и овец в ней. Рассказы о том, как кто-то все здесь продал, уехал, купил дом в Дубаи и там живет, передавались из уст в уста.

Вот как-то так и жили.

Он ходил в школу, и когда закончил ее, тогда началось все это. В Москве начались беспорядки, и в Махачкале сразу стало неспокойно. Нет, не из-за того, что кто-то в Махачкале разделял взгляды митингующих – если бы кто-то спросил здесь, в Махачкале, об отношении к митингующим в Москве, сказали бы – у… и конченые. Большую часть из того, что говорили на московских митингах, здесь даже не понимали. Но все в Махачкале или почти все поняли, что совсем недавно стальная хватка русского государства слабнет. Или может вот-вот ослабнуть.

Потом в Москве началось… и тут же полыхнуло и тут. Не могло не полыхнуть.

Первым делом захватили власть. Кое-где в горных районах вырезали милицию, но большей частью милиция примкнула к национальным кланам, моментально образовав отряды боевиков. Кое-где сунувшихся ваххабитов уничтожили огнем в упор, а сдавшихся или попавших в плен ранеными раздавили машинами или сожгли. Ваххабиты в это время силой еще не были – слишком жестко русские «пропололи поляну». Да и что джамаат, даже хороший, может сделать с бандой бывших сотрудников полиции, усиленных БТРами и не признающих никакой закон, кроме слова «отца» национального или криминального клана. Да еще, если кроме полиции в этом клане сотни вооруженных мужиков, которые если не достанут тебя в твоем лесу – найдут и вырежут родственников.

Постреляли по отходящим русским – вяло, впрочем. Огрызаться не хотелось – делили власть, а всерьез воевать с русскими – себя ослабить, тем более что они и так уходили. Какие-то отморозки напали на отходящую «Альфу», врезали из гранатомета – в ответ русисты открыли огонь, больше ста человек разом легло, раненых добили на месте – потом это все показывали европейским инспекторам по правам человека как пример зверств русских оккупантов. Русских, конечно, и грабили, и убивали – только вот русских в республике почти не оставалось уже, и взять было нечего, это тебе не начало девяностых годов. Их уже и до этого ограбили и выжили из республики – оставались свои, а вот их уже грабить было стремно. Потому, что за каждым – род, клан, тухум, народ. По сути, любое действие против своих могло вести к бойне.

В Москве заседал какой-то народный парламент, еще Координационный совет какой-то был, по мнению местной молодежи – одни маймуны. [43] Тем временем в Руссиястане [44] начали подниматься русские фашисты. И если у них теперь по факту было свое государство, то русские начали изгонять кавказцев на Кавказ – часто с кровью. Кавказцы посылали на Русь разборные отряды, но все чаще и чаще кончалось кровавой бойней. Сильно ослабшее государство уже не могло сдерживать межнациональную ненависть, а на Кавказе вряд ли понимали до конца, насколько в России их ненавидят.

Окончательного акта, регламентирующего независимость кавказских республик, так и не приняли – точнее, приняли, да не подписали как надо. Причем инициатива принятия исходила от русистов – орали: «Хватит кормить Кавказ». В республике над этим смеялись – это все равно что баранам собраться на митинг и орать: «Хватит кормить волков!» Потом стало не до смеха.

Естественно, тут же начали организовывать подобие своей власти – только получалось плохо, особенно в Дагестане. В Дагестане – его в советское время называли «Мини-Советский Союз» – более тридцати наций и народностей, несколько национальных языков. Конечно, местные власти, обрадовавшись, что они вроде как теперь власти суверенного государства, попытались рулить. Вот только беда была в том, что Дагестан маленький и, кто как себя ведет, сразу видно. А чиновники брали власть не для того, чтобы вести республику к процветанию. И все это понимали, и больше жить так не хотели, а как – не знали. Потому, что поколение манкуртов уже вступало в свои права…

Первыми восстали лакцы. Небольшой, но воинственный народ, проживающий в Дагестане. У них было несколько должностей, на которые они имели право, в том числе одна стратегическая – начальник налоговой. Но во время очередного передела власти в республике получилось так, что эту должность у них забрали. И сейчас аварцы и даргинцы, две крупнейшие национальности республики, твердо вознамерились разделить всю власть между собой. Но остальным это не нравилось, и протест возглавили лакцы. У них было несколько человек, занимающих серьезные должности в силовых структурах, и сейчас они предъявили свои требования. А остановить раздор было уже некому.

Так в республике начали стрелять. На дорогах появились блокпосты. Где-то взимали дань за право проезда, где-то банально грабили. Начался передел земли в республике – ее не хватало. И из-за этого начали стрелять. Ваххабиты на этом этапе выступали просто как еще одна группировка, причем не самая сильная – русские били по ней годами и почти добили.

В соседних республиках тоже было неспокойно.

В Ингушетии начались разборки с осетинами, моментально переросшие в стрельбу. На помощь осетинам северным пришли осетины южные, а вместе с ними и абхазы, заодно. На помощь ингушам пришел Рамзан, который пока держал ситуацию в республике и явно примерялся сделать Ингушетию частью Чечни – это сначала, а потом объединить и весь Кавказ. У него было достаточно сил, но у Южной Осетии была хоть небольшая, но собственная армия, у абхазов тоже, почти в каждом доме было оружие.

На пятый день конфликта небольшая группа попыталась загнать машину, набитую взрывчаткой, в Рокский тоннель. Стоявшие на страже ополченцы – а когда действуешь в своих интересах, а не в интересах какого-то там «государства», обычно действуешь очень эффективно – раскрыли группу террористов и после короткой перестрелки обезвредили ее. Принесли видеокамеру, к этому моменту был один легкораненый и один тяжелораненый. Остальные умерли. На камеру – кастрировали живых, потом зарезали. Потом мочились на трупы. Понятно было, для чего ингуши пытались подорвать тоннель – для небольшого христианского народа на Кавказе он был дорогой жизни, без нее Осетия была бы блокирована со всех сторон, и это обещало рабство или смерть. Понятно, почему осетинские ополченцы поступили так – счеты были давние, и надо было сделать что-то для острастки, чтобы больше не совались. Но запись была обнародована, и это привело к очередному витку и без того дикой резни, идущей уже во весь рост.