Свободный охотник
Шрифт:
Станислава с парнем, рвущим из-за пазухи пистолет, разделяло не более трех метров, причем треть расстояния он уже преодолел, тараня его коллегу. Не останавливаясь, лишь отбросив в сторону оседающего на пол охранника, Гор распластался в отчаянном прыжке. Дуло выхваченного из кобуры пистолета разворачивалось к нему, но было уже поздно.
Перехватив руку противника, Станислав отбросил ее в сторону. Раздался выстрел, пуля с чавканьем впилась в деревянную обшивку потолка. Неуловимым движением руки, отработанным кодзеку – «коготь и крыло», Стас ударил конвоира в шею. Тот резко дернул головой, застыл и начал медленно заваливаться на скамейку.
Почивать на лаврах было некогда. Те, с кого начинал Гордеев, уже стали приходить в себя, да и охранник, которого он таранил, вот-вот должен был очухаться. Стас развернулся, и сделал три шага вперед, одновременно работая руками… Через считаные секунды все было кончено. На полу фургона лежали четыре недвижных тела.
Но что дальше? Станислав оглянулся на металлическую дверь фургона. Ни ручки, ни замка… В ярости он метнулся к двери и попытался выбить ее ногой. Один мощный удар, другой… Бесполезно! Еще попытка… Результат тот же, нулевой.
Взгляд Гордеева упал на выпавший из рук конвоира пистолет. Может, попытаться выстрелить в замок? Но это же натуральный идиотизм! Киношное… Если первая пуля застряла в обшивке потолка, то от металла двери она просто отскочет рикошетом, и хорошо, если не в самого стреляющего…
Машина шла, не снижая скорости. Надеяться, что в кабине не слышали выстрела и не почувствовали тряску и раскачку от произошедшей схватки, не стоило. Гордеев опустился на скамейку и обхватил голову руками.
Что делать? Вряд ли четыре отправленных в нокаут конвоира изменят его судьбу. Горстка грязи в куче дерьма ни на консистенцию, ни на запах никак не повлияет.
Мысли лихорадочно метались в голове Станислава, однако разумного решения ему не являлось. До конторы генерала Муагаба, где его содержат, езды осталось не более пяти минут. Кстати, и там его ждет «теплый» прием, ведь Станислав пошел поперек воли министра безопасности, не стал втирать мозги суду о том, что он вовсе не галл, а канадец, не стал разыгрывать антифранцузскую карту.
А что ему терять? Пожалуй, уже нечего. Похоже, он только что поставил жирную точку в собственной биографии. Если до этого еще были какие-то надежды на жизнь, то теперь они растаяли, как прошлогодний снег. Мирный эколог, закованный в наручники, походя уложил четверых вооруженных охранников…
Фургон замедлил ход. Кажется, открываются ворота – слышен скрежет железа по железу. Вот и приехали. А что там за крики? Явно отдаются команды. И вряд ли почетному караулу.
Похоже, Гор-Алан-Аладдин, тебя уже ждут. «Равняйсь! Смирно! Для встречи слева – на краул! Пам-мам-пам-па…»
Послышался скрежет замка. Станислав еще раз с сожалением глянул на валяющийся на полу пистолет, но остался сидеть на месте. Не тот расклад, чтобы корчить из себя героя. Дверь рывком распахнулась, и глазам Гордеева явилась замечательная картина. Не менее десятка автоматных стволов смотрело внутрь фургона, точнее – на него самого.
– Выходи! Держи руки перед собой! – послышался громкий крик откуда-то сбоку из-за двери. – При попытке сопротивления стреляем без предупреждения!
– Как же, выстрелите! – пробурчал под нос Станислав. – Вас тогда лично президент в нехорошую позу поставит… Я сейчас ценный кадр, туз козырный. Меня беречь надо! Вот после суда…
Он поднялся со скамьи, вытянул руки перед собой и шагнул к открытой двери фургона.
Глава 14
Живи, умри, воскресни!
На удивление, слова Гордеева о том, что он ценный кадр и что его надо беречь, подтвердились в полной мере. Инцидент с охранниками остался без последствий, если не считать того момента, когда Гора по выходе из фургона повалили на землю и малость помяли. Правда, немедленно последовала команда «Отставить!», после которой его подняли и едва не на руках доставили в камеру.
Не случилось никаких гадостей и со стороны Муагаба. Вряд ли генерал был из тех людей, кто прощает, подставляет правую щеку после того, как ударили по левой, однако и момент для мести был неудобный, да и что он мог сейчас сделать. Запугать? Только чем? Пообещать, что Стаса не казнят? Лишь откровенный дебил поверит этому сладкому обещанию. И вообще, заниматься сейчас Гордеевым для министра – только время терять. Даже приказ на то, чтобы его хорошенько обработали в пыточной, и то отдать нельзя, на суде Станислав должен выглядеть красавцем писаным, ромашкой несмятой. Чтобы потом средства массовой информации подтвердили, что обходились с убивцем гуманно, хотя и приговор вынесли справедливый. И та миленькая брюнеточка, чье лицо показалось Стасу знакомым, сообщит об этом в новостях, которые ему уже не слушать…
«Стоп! – скомандовал сам себе Гордеев. – Что я сейчас произнес?..»
Он лежал на нарах, глядя на крохотное окошко под потолком.
Стасу не спалось в эту ночь, и он все выглядывал, когда придет рассвет и черный зарешеченный квадрат станет светлым.
«Миленькая брюнеточка… А если бы она была блондинкой. Миленькой блондинкой? – напрягся Станислав. – Где и от кого я это слышал? Именно блондинка, а не брюнетка. Кажется, это Форман произнес в столовой в замке под Нанси, логове „гвардейцев“. И сказал это он по поводу интересной блондинки, прибывшей с подругой на усиление группы Мигеля. А ведь эта журналисточка точно та девица, только в черном парике. Ошибки быть не может. Выходит, что „Синдикат“ меня не вычеркнул из списков? Неужели готовится акция по моему освобождению?»
Взволнованный Станислав резко поднялся и сел на нарах.
«Но как они собираются меня вытаскивать? Непонятно. И хотя бы какой-то знак подали, чтобы поддержать меня. Или эта „журналистка“ – элементарная подстраховка? Стоит мне заикнуться на процессе о „Синдикате“, тут мой жизненный путь и закончится. Как? Да как угодно. И не стоит уповать на то, что журналистскую братию обыскивают перед тем, как запустить в зал суда. Спрятать холодное или огнестрельное оружие в аппаратуру – камеру или даже микрофон, труда не составит.
Есть еще и третий вариант. Засветились, обнадежили… и ничего не сделали. Это чтобы я не терял присутствия духа и случайно не раскололся. А когда пойму, что меня элементарно развели, – поздно будет. Ладно, завтра все встанет на свои места. А теперь спать! Один из постулатов курса выживания: отдых – это тоже твое оружие».
Грядущее утро не принесло ничего нового за исключением того, что охрана Гордеева была усилена. Уже не четыре, а шесть конвоиров сопровождали его в суд. Причем двое были в бронежилетах и с «узи» на изготовку. А в паре с фургоном двигался джип, набитый под завязку серьезными черными парнями с оружием. Уважают, значит! И даже в зале суда со Стаса не сняли наручники.
Судебное заседание продолжалось недолго. Никаких «последних слов» подсудимого, речи адвоката… Военно-полевой суд! Судья лишь зачитал приговор. Скупые надежды на относительно благополучный исход таяли с каждой перевернутой страницей. Виновен… виновен… виновен… И как итог: исключительная мера наказания через повешение. Приговор привести в исполнение в течение трех суток.
Станислав выслушал вердикт суда молча. Он несколько раз обшаривал глазами зал в поисках миленькой «блондинки-брюнетки» из «Синдиката». Увы, она отсутствовала на заседании, не было видно и ее патлатого оператора. Похоже, варианты спасения коллеги или его «гашения» отпадали. По всему выходило, Стаса-Алана просто-напросто обнадежили, дали понять, что о нем не забыли, проконтролировали, что не сболтнул лишнего, – и адью, мон шер ами мсье Антуан Пэре. «И никто не узнает, где могилка твоя…»