Чтение онлайн

Внутри что-то надорвалось с тихим, болезненным хрустом. Это было больнее, чем любая физическая боль. Это было крушение всего. Нашей страсти, нашей тайны, моего наивного, глупого решения, что мы сможем все преодолеть.

— Я… пойду, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Устала очень.

Я не ждала ответа. Развернулась и почти побежала к лестнице, чувствуя, как на меня смотрят их спины: счастливая мама, довольный Виктор, печальный Макс, прекрасная незнакомка и мой… мой…

Я не знала, кто он теперь.

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. В ушах стоял оглушительный звон. А внизу, из гостиной, снова донесся тот самый, серебристый, чужой смех.

И тогда рука сама потянулась к животу. К тому месту, где всего час назад зародилась новая, хрупкая надежда. Теперь она обжигала, как клеймо предательства. Как самая жестокая, самая нелепая шутка на свете.

Десять вечера. За окном солнце медленно тонуло в малиновой дымке, растекшись по небу кроваво-золотым сиропом. Я смотрела, как его края плавятся, растекаются, окрашивая стекло в багрянец. Внутри было так же пусто и выжжено. Каждый лучик заката будто прожигал меня насквозь, не оставляя ничего, кроме пепла. Пепла от моих глупых надежд, от той теплой, нежной уверенности, что была у меня всего несколько часов назад.

Невеста. Слово отдавалось в висках тупой, монотонной болью. Ирина. С ее идеальными волосами, уверенным взглядом и легкими, собственническими прикосновениями к моему Макару. К его рубашке. К его плечу.

Я сжала пальцы на подоконнике, чувствуя, как холодное стекло обжигает кожу. Слез не было. Они сгорели, не успев родиться. Осталась только эта ледяная, всепоглощающая пустота.

Дверь скрипнула и открылась. Резко, без стука, без права на мое личное пространство, на мою боль. Я вздрогнула, но не обернулась. Я знала, кто это. Знала по тяжести шагов, по тому, как воздух в комнате сразу стал густым и напряженным.

Я чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, пронизывающий.

— Уходи, — сказала я, глядя в уплывающее за горизонт солнце. Голос мой прозвучал тихо, плоским, безжизненным тоном. Пустым, как я сама.

Он не ушел. Напротив, я услышала, как он сделал шаг внутрь, как дверь с тихим щелчком закрылась за ним.

— Ну что, сестренка, наигралась? — его голос прозвучал колко, ядовито, каждый слог был отточен, как лезвие. — Или будем дальше играть, изображая родню?

От этих слов во рту выступила горькая желчь. Я сжала пальцы, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Сестренка. Это слово теперь было самым страшным оскорблением.

— Я лишь твоя сестра, — прошептала я, все так же глядя в окно, в уплывающий последний лучик солнца. — У тебя есть невеста.

Он фыркнул, и этот звук был полон такого презрения, что мне захотелось закричать.

— Да, отец когда-то со своим другом решил, что нас непременно нужно поженить. И с тех пор мы зовемся «невеста» и «жених». Она просто прилетела раньше родителей. Вот и вся сказка.

— Здорово, — выдавила я, чувствуя, как каменеет внутри. Вот и все. Просто деловая договоренность. Ничего личного. Ничего такого, что могло бы сравниться с тем, что было между нами. С тем, что сейчас жило во мне.

— Угу, — он бросил коротко. В его голосе не было ни капли тепла. Только холодная, отстраненная ярость. — Я вот спросить зашел. Мы дальше изображаем брата с сестрой или расскажем все родителям?

Я медленно обернулась. Комната уже погружалась в сумерки, и его фигура в дверном проеме была темным, угрожающим силуэтом. Я не видела его глаз, но чувствовала на себе его взгляд.

Расскажем родителям. Сейчас. Когда в гостиной сидит его «официальная невеста», купленная и оплаченная отцами. Когда моя мама сияет от счастья в ожидании своей идеальной свадьбы.

И что? Мы выйдем к ним и скажем: «Здравствуйте. Мы все вам врали. Мы не брат и сестра, мы любовники. А еще, кстати, я ношу под сердцем вашего внука. Но не волнуйтесь, Ирина, ты ему теперь не невеста».

Истерический смех подкатил к горлу. Это был бы конец. Конец всему.

А что мне оставалось? Продолжать эту мерзкую игру? Смотреть, как он вынужден улыбаться той… Ирине? Жить под одной крышей, пряча свою боль, свою тайну, своего ребенка?

Я посмотрела на него, на его смутный профиль в темноте, и впервые за весь вечер в груди что-то дрогнуло. Не злость. Не обида. Жалость. К нему. Ко мне. К нам обоим, загнанным в ловушку чужими амбициями и нашей собственной страстью.

— Уходи, — снова сказала я, но теперь в моем голосе не было силы, только бесконечная усталость и ледяная, абсолютная пустота. — Просто уйди. Оставь меня одну.

Я повернулась обратно к окну. Ночь окончательно победила день. В стекле теперь отражалась только темная комната и мое бледное, разбитое лицо.

Я ждала, что он скажет еще что-то. Начнет спорить, давить, требовать ответа.

Но я услышала только тихий скрип половицы под его ногой, щелчок ручки и звук закрывающейся двери. Он ушел.

Я приняла неправильное решение. Я знала это с той самой минуты, как дверь захлопнулась за его спиной, оставив меня в полной, оглушительной тишине. Я выбрала молчание. Выбрала ложь. Выбрала ту самую игру, в которую сама и предложила играть.

И с этой минуты моя жизнь превратилась в ад. Не яркий, с огнем и воплями, а тихий, выстеленный бархатом и улыбками. Самый изощренный вид ада.

Ирина была повсюду. Ее звонкий, уверенный смех разносился по дому, заглушая тиканье часов и стук моего собственного сердца. Она стала тенью Макара, его изящным, красивым придатком. Она брала его под руку за завтраком, обсуждала с ним планы на день, смеялась его шуткам.

А он… Он улыбался. Словно был счастлив. Словно не было между нами ни гостевого домика, ни тех ночей, когда он сходил с ума на моем теле. Он смотрел на нее с той светской, отстраненной вежливостью, которая ранила больнее, чем любое проявление ненависти. Потому что это значило, что он играет. Играет безупречно.

И самое страшное началось потом. Когда мы сталкивались в коридорах, за столом, в гостиной, его взгляд становился ледяным. Чистым, без единой трещинки.

«Сестренка, передай соль, пожалуйста». «Лиза, не мешай, мы с Ириной обсуждаем». «Спасибо, сестренка».

Сестренка. Это слово стало его любимым оружием. Острым, отточенным, смертельным. Он вгонял его мне в сердце при каждом удобном случае, с холодной, беспристрастной жестокостью. Каждый раз, когда он это произносил, я чувствовала, как внутри меня умирает что-то маленькое и беззащитное.

Я ловила его взгляд иногда, украдкой. Искала в нем хоть каплю тепла, намек на боль. Но там была только непробиваемая стена. Он отыгрывал свою роль жениха и брата с оскалившейся, безупречной точностью.

А я… Я пыталась соответствовать. Я изображала послушную дочь и примерную сводную сестру. Я улыбалась Ирине, делая вид, что не замечаю, как ее рука лежит на его рукаве. Я болтала с мамой о свадебных платьях, чувствуя, как меня тошнит от одного только слова «свадьба».