Чтение онлайн

Я не знаю, кто как ощущает свое пребывание в церкви, но я ощущаю его как свое бытие. Приходя в храм, я становлюсь другим человеком. И уходишь, как бы отвлекаясь от всего, – с чувством, что ты совсем в другом мире, а в этом состоянии как никогда работает мысль у человека. Пробуждается, может быть, то глубинное, что было в тебе спрятано и не проявляло себя. Стоя в церкви, общаясь с Богом, человек становился открытым к проникновению новой мысли, к скрытым сокровенным энергиям мира.

Я давно понял, если мы не восстановим свой исконно православный образ жизни, мы не выстроим великодержавной России. На чем он будет основан? На нравственности, духовности, объединении людей в приходы, общины... Что такое приход? Все друг друга знают. А раз так, то стесняются что-то плохое сделать. А раз друг друга знаешь, то и сватовство было другое, и браки были покрепче, да и дети были поздоровее. Это прекрасно! Прекрасно, когда в обществе с детства прививают уважительное отношение и к другим вероисповеданиям. И не мудрено было, что уживались и мечеть мусульманская, и католический костел, и православная церковь. Я твердо знаю, что без Бога, без веры, без нравственности, без духовности, без чувства стыда, без чувства греха мы просто быдло. Ведь человек без верования – это существо с внутриутробным мышлением: набил утробу – и спать. И безразлично ему, что происходит, кто кромсает страну, раздает земли российские... Раз нет веры, значит, нет любви к собственной истории, нет любви к собственной культуре, нет любви к собственному народу.

Что же до того, что мне сказал схимник, это моя тайна. Скажу лишь, что он заверил меня: «Александр, все равно правда будет за нами, держись до конца! Такова воля твоего Ангела-хранителя Николая Угодника». И было для меня это душевным облегчением, душевным успокоением, освобождением от грехов, от всей этой тягости.

А. Напоследок вам скажу: действительно, не дано нам понять, кто мы в той жизни – грешники или подвижники: скорее всего, грешники, потому что все мы наполнены страданиями, ненавистью, разум наш не просветлен, мы все измучены, истерзаны. Но я думаю, что, может быть, все-таки, когда пролетит вся эта жуть над Россией, вся эта перепончатая, бесноватая, клювастая жуткая нечисть, оставив после себя страшные рубцы, раны, если нам с вами суждено будет через десять, двадцать лет повидаться и оглянуться на эти дни, мы будем уже утомленные, как бы израсходованные, стреляные патроны. Из них вылетела пуля: попала или промахнулась – то уже воля стрелка, который нами стреляет, стрельца небесного. Мы с вами встретимся и все-таки скажем, что мы не лукавили, что мы в этой жизни не продавались, что двигало нами только одно – священная любовь. А уж о прошлом нашим потомкам, детям нашим, сыновьям судить, как мы эту любовь воплотили, во что мы ее отлили, и, как говорится, Бог нам судья!

1994

Александр Проханов: Сейчас я наблюдаю кристаллизацию двух типов политических личностей, которые в сегодняшней ситуации представляют своеобразную характеристику времени и эпохи. Первый тип описывается такими персонажами, как Травкин, Рыбкин, Валентин Ковалев, которые дрейфуют во власть, причем в тот момент, когда власть очевидно отвергается нацией. И есть другой тип политиков, родоначальниками которого, пожалуй, являются Александр Руцкой и Юрии Скоков. В силу своих нравственных принципов они уходят из власти, с вершин политического Олимпа, каждый под своим солнцем, под своей эмблемой. Такие личности, как Скоков или Глазьев, или Полеванов, или вы, Александр Иванович, формируют новое поколение политических деятелей, к которым пристально, подчас с недоверием присматриваются патриоты. Было бы интересно узнать, каков ваш путь выпадения из власти, из режима. В чем природа вашего конфликта с Ельциным и Грачевым?

Александр Лебедь: Во-первых, скажу, что народ наш совестливый, поэтому политики, руководители государственные тоже должны быть совестливыми. Тогда будет нормально, тогда мы будем жить своим умом, на своей земле, по своим законам. Мы к этому, я глубоко убежден, уверенно движемся. Во-вторых, Союз потому и развалился в 91-м году, что верхушка партии и сама 17-миллионная партия – это были совершенно разные вещи.

Были руководители, которые давно перестали быть коммунистами, жили в персональном раю, все у них было. А внизу было стадо партийных баранов, которые ходили в атаку, ковали партии славу, сеяли, пахали, ничего не знали о привилегиях, никогда ими не пользовались. Рыба гнила с головы и сгнила, произошел обвал власти. Я вокруг пресловутого здания Верховного Совета РСФСР тогда в августе сутки крутился и нигде альтернативной толпы, под красным знаменем рвущейся в бой, не видел. Не известен мне ни один секретарь райкома, обкома, горкома, который уподобился бы Сальвадору Альенде и с автоматом в руках под красным знаменем где-то уперся и сказал, что «страну, которая меня взлелеяла, вскормила, не отдам». Все так спокойно, почти планово, отошли на заранее подготовленные коммерческие, реже – политические позиции.

С 88-го года в Советской Армии пропало единоначалие. Будучи тогда командиром дивизии, куда бы ни летел, ни разу не получил приказа. Было всякое: Сумгаит, Баку, опять Баку, была эта «картошка в мундирах» в Москве в сентябре 90-го года – ни разу приказа не было. Были только пугливые звонки: вы уж там разберитесь, вы там смотрите, но не стреляйте. Армия перестала быть армией.

В 90-м году, как командир дивизии, как коммунист, был от десантных войск избран на 28-й съезд КПСС. Я на этом съезде и надломился. Раньше верил, что, образно говоря, поднимая меч, я поднимал его за Державу, за страну, а получалось, что черт знает за кого, марионеткой был в чьих-то руках, чьи-то маленькие вонючие интересы мечом отмахивал. Партия была уже совершенно разнонаправленная, разнородная. Это была во многом антикоммунистически настроенная масса, разрываемая на части множеством мелких, мелочных, мизерных течений и эгоистических устремлений. Стало также ясно, что нами правят маразматики, далекие от народа, от реальной действительности. Они сплошь и рядом занимали страусиную позицию: по всякому поводу совали голову в песок. Не желали видеть обстановку такой, какая она есть.

Потом я был избран в ЦК коммунистической российской партии, побывал на двух пленумах. Стал свидетелем постыдных действий – визг, гам, сброс компромата друг на друга, мышиная возня. Сделал для себя вывод: если это коммунисты, то тогда я не коммунист, мне с этими людьми в одной партии делать нечего. Ушел и сказал, что больше туда не вернусь.

В 91-м году произошел обвал власти. Но ничего, в сущности, не изменилось. Нами продолжали править те же самые люди. Кто такие Алиев, Шеварднадзе, Бразаускас, Снегур, Лучинский, Ельцин?.. Бывшие первые республиканские и областные секретари, у них уже сложился определенный менталитет, они по-другому не могут. Если такого рода человек вдруг начинает заявлять, что перестроился, пошел в другую сторону, я этому не верю. Всяким там волкогоновым, яковлевым – в 70 лет вдруг прозрели! Мог бы с уважением отнестись к тому же Волкогонову, если бы он сложил с себя все звания – доктора исторических, философских наук, профессора, генерал-полковника, снял бы все регалии и сказал: «Ребята, я вам врал, оставляю все, что на вранье заработал», – и пошел дальше. Я бы ему честь отдавал целый день. Но он на тех же высоких постах и с теми же регалиями вдруг развернулся и пошел в другую сторону.

Много было деклараций: строительство нового демократического государства, проведение реформ в армии... В 91-м году, осенью, первый заместитель министра обороны СССР генерал-полковник Грачев трижды лично передо мной развивал фантасмогорические идеи о том, как он создаст комитет человек из 400, две трети будут политологи, социологи, экономисты, а одна треть – лучшие умы в погонах, и вот этот комитет создаст военную концепцию, доктрину. По сию пору, кроме самого Грачева и его порученца, в этот «комитет» так никто и не вошел. За реформу выдается то, что к действительным преобразованиям никакого отношения не имеет, например, новая форма одежды. Ну переоделись, а дальше-то что? Как она повлияла на наши мозги, на наши души? Она-то не русская, эта форма...

У нас сегодня нет «Закона о всеобщей воинской обязанности», а есть «закон всеобщей воинской отсрочки» – 22 способа уклониться от призыва.

Начали набирать контрактников. Но где он, реальный документ – контракт? Там всего один листик: «Я обязуюсь служить начальнику». А начальник: «Обязуюсь не обижать, а если обижать, то не очень...»

Контракт должен быть базовым документом, в котором четко, на основе закона прописано, где и как будет размещаться офицер, прапорщик, где будет жить, лечиться, питаться, в какой детский сад или школу будут ходить его дети, где будет работать жена. Вот тогда контрактник сто процентов времени будет отдавать службе. У нас же после всех этих «выводов войск» в навал распихали массу офицеров и прапорщиков, которые влачат жалкое существование без надежды на какой-то просвет в обозримом будущем. Он с утра приходит на службу, у него на лбу написано, что не о службе думает, а о том, выгонят его с квартиры или не выгонят. Как дожить на жалкие гроши, что остались после платы за квартиру? Где взять дрова, уголь, куда девать голодных, сопливых детей? И жена его при этом пилит. Он не служит, а отмечается. Он приносит на территорию части свое накопившееся раздражение. Бытие определяет сознание!

Я неоднократно пытался беседовать с министром обороны, ставил вопрос: хватит потемкинские деревни строить, надо опускаться с небес на землю, стать на эту грешную землю ногами и на основе здравого смысла заниматься реальными преобразованиями в армии. Ничего из этих разговоров не получилось.

Я на базе собственной армии, не скрою, дело прошлое – проводил комплекс мероприятий, направленных на то, чтобы создать предпосылки к реформе. Например, у нас на картах Министерства обороны масса флажков дивизионных. Если на такую карту смотреть, то страшно становится. А приедешь во многие из них, там говорят: «Вам дивизию построить во дворе или перед дверью канцелярии?» Нет дивизии, есть кадрированные до предела части. Пусть их будет в пять раз меньше, но они будут полностью укомплектованные, развернутые. Только в такой дивизии есть боевая подготовка и, как следствие, системная дисциплина. Здесь наряд есть эпизод служебной деятельности, и не более того. Не как сейчас 11–13 раз в месяц через день на ремень вплоть до господ офицеров. Выхаживает майор на посту, выкрикивает: «Кто идет?» и думает: «Какого черта я 15 лет назад сюда пришел?»

Такие полностью укомплектованные части должны иметь двойное-тройное складирование оружия и отлаженную систему переброски. Я это тоже проверил на практике. Все мои артиллеристы, танкисты, пвошники, разведчики летали сюда, на территорию России и стреляли на чужих полигонах из чужой техники. У нас уже нет возможности перебросить огромное количество техники куда-то, но людей перебросить мы еще можем, мы это отрабатывали, показали достаточно высокую эффективность. Прибывают люди, получают технику, готовят ее и на чужих полигонах выполняют задачу не ниже чем на «хорошо». Масса других было наработок. Все попытки это объяснить, привлечь внимание министра обороны – ни к чему не привели. Выходило другое. Чем больше я экспериментировал, тем больше было зависти, неудовольствия, злобы, всего, что угодно, – кроме нормального подхода к решению армейских задач.

Попытка обезглавить 14-ю армию была предпринята еще в прошлом году. В этом году подошли более научно, точнее наукообразней. 14-я армия сейчас, по сути дела, обезглавлена. Многие из тех людей, которых я отбирал, учил – безупречные солдаты – уже уволены, остальные будут уволены. Идет убиение экспериментальной части, на базе которой можно и нужно было проанализировать опыт реальных преобразований. Не подумайте, что я «кулик, который свое болото хвалит». Просто я знаю объективные показатели, знаю мнение генералов и офицеров, которые ко мне приезжали, смотрели, проверяли, можно и нужно было этот тактический успех нарастить.