Чтение онлайн

Евн. Но слыша, что сын есть тварь, никто да не оскорбляется этим, как будто через общность имен обобщается сущность.

Вас. О премудрый! если за различием имен необходимо следует разность сущности (помним, что именно так рассуждал ты в предыдущих словах); то почему же теперь общность имен не будет сопровождаться общностью сущностью? А кажется, что не однажды и не мимоходом произнес он это слово. Ибо и теперь, как будто раскаявшись в сказанном, то есть, что общность имен не обобщить и сущностей, тотчас через несколько слов, нападая на своих противников, опять прибавляет:

Евн. Им, если только заботятся об истине, надлежало при разности имен признать и разность сущностей.

Вас. Кто мог бы с большею легкостью владеть словами, нежели этот человек, который, так скоро перекидываясь к противным мнениям, то говорит, что различие имен необходимо указывать на разность сущностей, то опять утверждает, что общность имен не обобщает сущностей? Но думаю, что мы поступаем несколько подобно людям, которые убийцу осуждают за ругательные слова, или за какое–нибудь подобное преступление.

Поэтому перейдем к самому корню его злых умышлений. Евномий видел, что у всех равно христиан, действительно достойных этого наименования, есть общая, твердо укоренившаяся мысль, что Сын есть свет рожденный, воссиявший от нерожденного света, что Он — источная жизнь и источное благо, исшедшее из животворного источника Отчей благости; потом рассудил, что, если не поколеблет этих наших понятий, то ничего не останется у него, кроме лжеумствований; ибо кто признает и Отца светом, и Сына светом, тот, поскольку понятие света есть одно и то же, естественно приведен будет к признанию единения по сущности; так как между светом и светом, по самому слову «свет», нет никакой разности ни в выговоре, ни в самом понятии. Потому, чтобы отнять у нас это, облагает учение веры сетями ухищрений, учит, что Отец и Сын совершенно несравнимы и несообщимы между Собою, утверждает, что, какая есть противоположность между нерожденным и рожденным, такая же есть между светом и светом; или, если не соглашаемся на это, принуждает признать, что Бог сложен. Но лучше выслушаем собственные его слова.

Евн. Или свет в нерожденном, говорит он, означает что–нибудь иное, а не свет рожденный, или тот и другой есть одно и то же? Если один свет есть нечто иное с другим; то очевидно, что состоящее из того и другого сложно: но сложное не есть нерожденно. Если же они тождественны; то сколько разнится рожденное с нерожденным, столько же необходимо разниться свету с светом, жизни с жизнью, силе с силой.

Вас. Вникните и поймите ужас нечестия! Сколько, говорит он, различно нерожденное от рожденного, столько будут различны свет от света, жизнь от жизни, и сила от силы. Поэтому спросим его самого: в какой мере нерожденное отлично от рожденного? Ужели в малой какой–нибудь и в такой, что одно с другим может когда–либо сойтись в тождество? Или это совершенно невозможно, и гораздо невозможнее, нежели одному и тому же в одно время и жить и быть мертвым, в одном и том же быть и здоровым и больным, вместе и пробудиться и спать? Ибо все подобное этому противоположно одно другому в крайней степени противоположения; так что где есть одно, там необходимо не быть другому; и такие противоположности, обыкновенно, бывают совершенно несовместны и несоединимы. Пусть же будет такого рода противоположность у нерожденного с рожденным; кто называет Отца светом и Сына также светом, и утверждает, что последний свет столько же отличается от первого света, сколько рожденное отлично от нерожденного, тот, хотя и притворяется на словах снисходительным, то есть, хотя называет Сына светом, однако же не явно ли, самою силою утверждаемого, ведет к понятию противному? Ибо смотрите, что противоположно нерожденному? Иное нерожденное, или рожденное. А что противоположно свету? Другой свет, или тьма? Без сомнения, тьма. Поэтому, если сколько разнится рожденное с нерожденным, столько и свету необходимо разниться с светом; то не всякому ли явно, его нечестие в том, что, под именем света вводя противоположное свету, подает ту мысль, будто бы сущность Единородного противоположна естеству света? Или пусть укажет нам свет противоположный свету, и имеющий ту же степень противоположности, какая есть между рожденным и нерожденным. Если же такого света нет, и сам он не в состоянии придумать его; то да не остается неузнанным ухищрение, с каким издалека предуготовляет хулу. Поскольку думает, что нерожденное прямо противоположно рожденному; то эту же противоположность прилагает к свету и свету в доказательство, что сущность Отца во всем сопротивна и противоборственна сущности Единородного. На этот конец и это новое постановление догматов: сколько разнится рожденное с нерожденным, столько же необходимо разниться свету с светом. Но у рожденного с нерожденным, хотя не в естестве самого дела, по крайней мере по складу изречений, есть некоторая противоположность, как и они утверждают; а между светом и светом, ни по выговору, ни по значению слова, не возможно придумать никакой противоположности.

Но видно, что сам он вводится в заблуждение обманчивыми лжеумствованиями. Ибо думает, что вещи последующие за противоположными состоят в том же противоборстве между собою, какое имеют им предходящие, и когда в одной из противоположных вещей есть противоположное, то непременно и за другою последует противоположное. Например: если за зрением следует свет, то за слепотою — тьма; и если за жизнью — чувствительность, то за смертью — бесчувственность. Но всякому, и при малом внимании, можно видеть, как слабо и нетвердо это замечание. Ибо потому, что за пробуждением следует жизнь, за сном не следует непременно смерть.

А рожденное даже и не противно нерожденному. Ибо если они противны; то (да обратится это на главу хулителей!) и разрушительны одно для другого. Они сами не противоборственны по естеству, и что последует за ними, не будет необходимо состоять в том раздоре, в каком, как доказывал Евномий, состоят эти предходящие.

Поэтому, или изгладь свои слова, или не запирайся в нечестии. Ибо твоя это хула; ты сказал: сколько разнится нерожденное с рожденным, столько и свету необходимо разниться с светом. Следовательно, как Рожденный никогда не будет причастен нерожденности, так никогда не уступишь ты Ему и света. Сущность Единородного, по твоему мнению, равно будет далека и от того, чтобы ей быть нерожденною, и от того, чтобы ее представлять и именовать светом. Но Иоанн велегласием Духа вопиет тебе, говоря: «был Свет истинный» (Ин. 1, 9). А у тебя нет ни ушей, чтобы слышать, ни сердца, чтобы разуметь. Напротив того, своими лжеумствованиями сущность Единородного низводишь в естество противоборствующее и не совместимое с светом. Ибо, конечно, не назовешь того крепким, что у Единородного не отнял ты наименования Светом. Благочестие — не в шуме воздуха, но в силе означаемого.

Но Евномий не остановился на этом; напротив того, он и жизнь и силу в той же мере отдаляет до противоположности, говоря: сколько разнится рожденное с нерожденным, столько необходимо разниться свету с светом, и жизни с жизнью, и силе с силою. Следовательно, по твоему, Единородный — ни жизнь, ни сила. Но ты идешь против самого Господа, Который говорит: «Я есть жизнь» (Ин. 14, 6); идешь против Павла, который сказал: «Христа — Божию силу» (1 Кор. 1, 24). Ибо, что доказано было выше, то же должно приложить и к настоящему. Никто не скажет, чтобы жизнь и сила противоположны были жизни и силе; напротив того, смерть и бессилие составляют с ними совершеннейшую противоположность.

Евномий, злонамеренно скрыв это под обманчивыми словами, издалека и прикровенно подготовил ужас нечестия, и хитрыми речами естество Единородного отдалив до противоположности с Отцом, оставляет одну благовидность имен. Что же мы? Как, исповедуя и Отца нерожденным и Сына рожденным, избежим противоположения в отношении к самому бытию? Что скажем? — То, что от благого Отца благой Сын; что от нерожденного света воссиял вечный свет, от истинной жизни исшел животворящий источник, от самосущей силы явилась Божья сила. А тьма, и смерть, и немощь определены князю мира этого, миродержителям тьмы, духам злобы, и всякой силе враждебной Божьему естеству; да и они не по самой сущности своей получают в удел противление добру (ибо в таком случае укоризна падала бы на Создателя), но по собственному произволу, через лишение добра, уклонились во грех.

Однако же богоборный язык употребил усилие — в тот же ряд поставить и естество Единородного. Ибо, конечно, не то хочет сказать Евномий, что как сущность Отца, по его положению, есть свет, превосходящий и славою и сиянием, так и сущность Единородного признает он светом же, но несколько слабейшим и как бы омраченным. И такая мысль не будет благочестивою, потому что понятием слабейшего уничтожается сходство образа; однако же желательно, чтобы можно было обвинять его только в этом; ибо тогда не много потребовалось бы от нас труда исправить его. Теперь же у нерожденного с рожденным не разность в большем или меньшем, как у меньшего света с большим, но такое же расстояние, какое между вещами, которые одна с другою совершенно несовместимы. Ибо не возможно тому, с чем вместе существует другое, через изменение перейти когда–нибудь в противоположное, так чтобы или из нерожденного сделаться рожденным, или наоборот, из рожденного перемениться в нерожденное. Поэтому, кто однажды объявил, что сколько разнится рожденное с нерожденным, столько же необходимо разниться и свету с светом, тому не остается и этого случая к спасению. Ибо беспримесный свет, с светом, как бы умаленным и слабейшим, по роду будучи тождествен, отличается от него одним напряжением. А нерожденное не есть напряжение рожденного, и рожденное не есть какое–либо умаление нерожденного; напротив того, они как бы прямо противоположны одно другому. Поэтому у признающих рожденное и нерожденное сущностью будут следовать эти и еще большие этих несообразности. Ибо противное будет рождено от противного, и, вместо естественного свойства, в них необходимо окажется какой–то раздор и в отношении к самой сущности. Но в этом более невежества, нежели нечестия, когда утверждают, что сущность сущности, в чем бы то ни было, противна, потому что и внешними мудрецами (которых они презирают, ставя ни во что, как скоро не находят их соратниками своим хулам) издревле признано, что в сущности не возможно быть противоположению.

Но если кто, как и справедливо, принимает, что рожденное и нерожденное суть некие отличительные свойства, умопредставляемые в сущности и руководствующие к ясному и неслитному понятию об Отце и Сыне; то он избежит опасности нечестия, и сохранит последовательность в суждениях. Ибо свойства, умопредставляемые в сущности, как некие облики и образы, разлагают общее в отдельные облики; но не рассекают единоестественного в сущности. Например: Божество общее, но отчество и сыновство суть некие особенности; из сопряжения же того и другого, общего и особенного, образуется в нас понятие истины; почему, когда слышим: «нерожденный свет», представляем себе Отца, а когда слышим: «рожденный свет», получаем понятие о Сыне. Поскольку Они свет и свет, нет в Них никакой противоположности; а поскольку Они рожденное и нерожденное, умопредставляется в Них противоположение. Ибо таково свойство особенностей, что в тождестве сущности показывают разность. И самые особенности, многократно разделяемые между собою, хотя расходятся до противоположения, однако же не расторгают единства сущности; например: летающее и ходящее, водное и земное, разумное и бессловесное. Поскольку во всех подлежащим одна сущность; то эти особенности не отчуждают их сущности, и не возбуждают их быть как бы в раздоре с самими собою, силою же признаков внося как бы некоторый свет в наши души, ведут к возможному для умов разумению.

Но Евномий, противоположность особенностей перенеся на сущность, извлекает из этого повод к нечестию, запугивая нас, как детей, лжеумствованиями; будто бы, если свет есть иное что, кроме нерожденного, то необходимо будет нам доказано, что Бог сложен. А я что говорю? — То, что, если бы свет не был другим чем, кроме нерожденного, то как же не возможно было бы Сына назвать светом, как нельзя назвать и самым нерожденным.

Различие же означаемого этими словами можешь узнать из этого. Говорится, что Бог «обитающий во свете» (1 Тим. 6, 16) и «одевается» светом (Пс. 103, 2); но нигде не говорит Писание, что Бог живет в своей нерожденности, или извне облекается ею (что было бы и смешно). Рожденное же и нерожденное суть отличительные некие свойства. Ибо если бы ни чего не было отличающего сущность; то никоим образом не доходила бы она до нашего разумения. Поскольку Божество едино; то не возможно получить отдельного понятия об Отце, или о сыне, пока мысль не уяснена прибавлением особенностей.