Чтение онлайн

(Из выступления 1 мая 1952 г.)

Вскоре после полуночи он приехал к себе домой. Жена расчесывала волосы щеткой. Всякий раз, когда она зачесывала их наверх, ему мерещилось некое сходство с Покойной: такие же круглые глаза кофейного цвета под наведенными карандашом бровями, такие же белые, слегка торчащие зубы. Обычно, когда Полковник встречался с женой, она ему говорила: «Я тебя не знаю. Пятнадцать лет мы женаты, а я с каждым днем все меньше тебя знаю». В этот раз было по-другому.

— Нам надо поговорить, — сказала она. — Хорошо, что ты пришел.

— Потом, — ответил он.

— Это важно, — сказала она настойчиво. Полковник заперся в ванной, потом, растянувшись на софе в своем кабинете, задремал. На стенах висели карандашные эскизы — в свободное время он занимался рисованием, — виды городов сверху, вереницы готических башен.

Жена робко постучалась в дверь и заглянула в кабинет. Полковник скорчил недовольную мину.

— Каждую минуту звонят по телефону, — сказала она. — Когда подхожу, вешают трубку.

— Какой-нибудь маньяк, — с досадой заметил Полковник. — Потом расскажешь. Мне надо отдохнуть.

— И никогда не звонит один и тот же, — сказала жена. — Иногда кто-то еще остается на линии, дышит в трубку. А иногда говорит: «Скажите вашему мужу, чтобы он не играл с огнем. Пусть оставит сеньору там, где она лежит». Сегодня утром они начали с угроз. Не могу тебе повторить. Называют мое имя, а потом поток непристойностей. «Кто такая эта сеньора?» — спросила я. Но они повесили трубку.

— А голоса какие? — спросил Полковник. — Голоса рабочих перонистов или военных?

— Почем я знаю? Неужто ты думаешь, я могу их различить?

— Будь внимательна. В следующий раз постарайся хорошенько их запомнить.

— Недавно, часов в десять, позвонили в звонок на первом этаже. Сказали, что принесли письмо от тебя. «Оставьте под дверью», — попросила я. «Не можем, — ответили они. — Полковник приказал отдать вам в собственные руки». Они требовали, чтобы я спустилась. Я отказалась. После этих телефонных звонков я ужасно боюсь. «Это важное дело, — сказали мне. — Очень важное». Я подумала, а вдруг с тобой что-то случилось. Накинула халат и выглянула на улицу. Перед входом стояла машина, зеленый «студебекер». На меня нацелили пистолет, а когда я закричала, они уехали. Ничего мне не сделали, только показали, что могут меня убить, когда им заблагорассудится.

— Ты вела себя как дура, — сказал Полковник. — Зачем ты вышла?

— Я вышла, чтобы они не поднялись в дом. Вышла просто от страха. Что это за сеньора? В какие дела ты замешан?

Полковник с минуту помолчал. Ему всегда было трудно понять женщин. Он разговаривал с ними через силу. Кружева, тряпки, бигуди, косы, органди, маникюр — ничто из того, что их интересовало, не имело к нему никакого отношения. Женщины казались ему какими-то выходцами из другого мира, свалившимися на землю, как стихийное бедствие, как лихорадка или дурной запах тела.

— Ни в чем я не замешан, — сказал он. — Зачем я буду тебе рассказывать, когда ты все равно не поймешь?

И тут опять зазвонил телефон.

Источники, на которых основан этот роман, не вполне надежны, но лишь в том смысле, в каком не вполне надежна сама действительность и наша речь: ведь в них проникают ошибки памяти и сомнительные факты. Одна из самых знаменитых фраз Эвиты показывает, как она понимала жизнь. Она ее произнесла 24 августа 1951 года: «Я молода, у меня изумительный муж, пользующийся уважением, восхищением и любовью своего народа. Лучшее положение трудно себе представить». По крайней мере одно из этих утверждений неоспоримо: что она молода. Ей было тридцать два года. Во всем прочем убеждена была только Эви-та. Ее мужу в эту пору угрожали два одновременно возникших заговора, а ей самой в то утро врачи сообщили, что у нее злокачественная анемия и что ей следует отказаться от общественной деятельности. Худшее положение трудно себе представить. До кончины ей оставалось одиннадцать месяцев.

Для историков и биографов источники — это всегда головная боль. Сами по себе они недостоверны. Если какой-либо сомнительный источник желает выставить себя образцом правдивости, его надо подтвердить другим источником, а тот, в свою очередь, третьим. Цепь эта зачастую бывает бесконечной, а иногда бесполезной, так как сумма источников также может быть ложью. Возьмем, например, запись о бракосочетании Перона и Эвиты, в которой нотариус города Хунина подтверждает верность данных. Факт брака правдив, но почти все, что написано в свидетельстве, ложь от начала до конца. В самый торжественный и исторически значительный момент их жизни врачующиеся (так официально их именовали) решили с олимпийским высокомерием обмануть историю. Перон солгал насчет места церемонии и своего гражданского состояния; Эвита солгала насчет своего возраста, места жительства, города, где родилась. Это все было очевидной ложью, однако прошло двадцать лет, прежде чем ее изобличили. И все же в 1974 году биограф Энрике Павон Перейра в своем произведении «Перон, судьбоносный человек» объявил эти сведения правдивыми. Другие историки довольствуются тем, что переписывают брачное свидетельство, не оспаривая его данных. К примеру, ни одному из них не пришло в голову спросить себя, почему Перон и Эвита солгали. Им это вовсе не было нужно. Неужели Эвита прибавила себе три года, чтобы ее жених не был вдвое старше ее? И неужели Перон выдал себя за холостяка потому, что стыдился быть вдовцом? Неужели Эвита выдумала, будто родилась в Хунине, потому что в Лос-Тольдосе ее знали как внебрачную дочь? Просто эти мелкие детали уже их не тревожили. Они солгали, потому что перестали отличать ложь от правды и потому что оба они, прирожденные актеры, начинали сами себя представлять в других ролях. Они лгали, потому что решили, что отныне действительность будет такой, как они пожелают. Они поступали так, как поступают романисты. Из их жизни исчезло сомнение.

Кто-нибудь, возможно, захочет все же услышать, откуда я знаю то, о чем рассказываю?

Это легко перечислить: знаю из интервью вдовы Полковника в июне 1991 года; знаю из моих долгих бесед с Альдо Сифуэнтесом в июле 1985 года и в марте 1988 года.

Сифуэнтес был последним поверенным Полковника и хранителем его бумаг. Невысокий человечек, почти карлик, с визгливым голосом, вспыльчивый. Он хвалился, что в своей жизни прочитал очень мало книг, однако написал шестнадцать: об Отцах Церкви, об астрологии, об иллюминатах розенкрейцерах, об ирландском движении Шин-Фейн, о приютах, основанных сеньором Де Андреа. Все эти сочинения хорошо документированы — его заявления о своем невежестве, вероятно, были чистым кокетством. Его отец в двадцатых годах основал с десяток журналов и благодаря этому обогатился, защищая мафиози и чиновных грабителей.

Сифуэнтес рассказывал, что его отец перед смертью отдал ему тетрадь с именами девятисот девяноста двух любовниц. Некоторые из них были знаменитые балерины, шпионки и актрисы. «Прости меня, — сказал он сыну. — Не хватило пороху дотянуть до тысячи».

Сифуэнтес же вместо любовниц коллекционировал браки. Он был уже женат шестой раз, когда Перон экспроприировал все журналы их семьи и разорил его вконец. Чтобы продемонстрировать свою скорбь, Сифуэнтес вышел на улицу Флорида. Он был экипирован как человек-сандвич, на щитах спереди и сзади было написано: «Развенчаем недостойную власть». Через два квартала его арестовали за нарушение общественного порядка.

Две недели в тюрьме он использовал для того, чтобы сочинить памфлет против Эвиты под названием «Камасутра из пампы». Благодаря этому подпольному пасквилю Полковник с ним познакомился. Пригласив автора на обед, он выразил свое восхищение, цитируя наиболее дерзкие фрагменты, и под конец заключил с ним пакт вечной дружбы, первый пункт которого обязывал их работать вместе ради свержения диктатора.

Сифуэнтес был виртуозом по части сплетен. Он по всему городу собирал истории о паре Перон (так он называл их обоих, подчеркивая аллитерацию), а потом вываливал их в жадные уши Полковника. Они встречались раз в неделю, чтобы оценить правду и ложь в этих россказнях и превратить их в конфиденциальные сообщения, которые Сифуэнтес раздавал в газеты, а Полковник использовал для обмена с другими агентами разведки. Кличка Сифуэнтеса была «Мальчик-с-пальчик», не только по причине крошечного роста, но также потому, что он, подобно персонажу Перро, везде оставлял крошки неиссякаемого хлебца, который всегда носил в кармане.

Когда я с ним познакомился, года за три или за четыре до его смерти, неистовый поток его речи было невозможно остановить. Я невзначай ронял какую-нибудь фамилию или дату, и он, схватив ее на лету, превращал в историю, из которой вытекли многие другие истории, как в бесконечной дельте. Не было ничего трудней, чем вернуть его к исходному пункту.

То, что рассказано в этой главе, основано исключительно на моих диалогах с ним (семь кассет, каждая по часу).

Я снова слушаю их и замечаю, что Сифуэнтес с подозрительным пафосом объясняет мне, насколько просто было ему входить и выходить из здания Службы военной разведки в те последние дни ноября 1955 года. Некий офицер, ветеран Службы разведки, с просьбой не называть его имени уверяет, что это было невозможно. Ни один штатский, говорит он, не мог тогда пройти мимо охраны при непрестанной смене пароля и приказах о соблюдении величайшей секретности для обеспечения сохранности трупа. Ни Ара, ни мать не могли пройти, тем паче невероятно, что это удавалось никому не известному человеку.