Чтение онлайн

— Вы тот самый профессор Демарней? Это вы написали «Вавилонскую математику и греческую логику»?

— Да.

— И «Поэтику Эмпедокла»? — Да.

— И «Пифагор и его долг перед Скифией»? — Да.

— И последнее издание «Кратила» [18] тоже ваше?

— Да, но хватит об этом, или нам придется перечислять до глубокой ночи. Давай лучше так: вытри-ка свои драгоценные слезы и расскажи мне все, все…

Монти осушил уже несколько рюмок виски. Сидя с Эдгаром на веранде, он почти не пил, теперь же пил много и быстро — как, впрочем, и все присутствующие. На блюде лежали маленькие изысканные бутербродики, но к ним почему-то никто не притрагивался. Это странное сборище напоминало даже настоящую вечеринку. Никто как будто не чувствовал себя скованно, и ничего ужасного пока не произошло. Когда Харриет знакомила Монти с Эмили Макхью, он лишь молча поклонился, она тоже. Констанс Пинн, правда, заговорщицки улыбнулась и, схватив Монти за руку, незаметно, но весьма ощутимо царапнула ногтем его ладонь. Начиная с этого момента она настойчиво пыталась вовлечь Монти в конфиденциальный разговор, от которого он так же настойчиво уклонялся. В своем нарочито простом черном платье с кружевным воротничком (кружево было брюссельское, доставшееся от одной богатенькой ученицы) она была очень хороша. Даже ее слегка приподнятые волосы с медным проволочным отливом сияли здоровьем и самоуверенностью. Эмили наконец-то оделась по-человечески и тоже смотрелась прекрасно. Сегодня на ней была белая блузка с итальянской камеей, бархатный синий жилет и черные брюки. Темные свежевымытые волосы рассыпались, и Эмили приходилось часто их поправлять или отбрасывать назад движением головы, что у нее получалось совсем по-мальчишески. Она поглядывала по сторонам с видом скорее смущенным, чем вызывающим, и чаще задерживала взгляд своих ярко-синих глаз на окружающих предметах, чем на людях. Харриет, в противоположность обеим гостьям, казалась усталой и неряшливой, щеки ее были бледны, шпильки, обычно незаметные, высовывались из прически самым непривлекательным образом. Харриет редко надевала украшения, но сегодня на ней был серебряный золоченый браслет с выгравированными розами, подарок отца. Она без конца щелкала замочком браслета, то расстегивая его, то снова застегивая. Пояс ее вуалевого платья развязался и волочился по полу. «Только, пожалуйста, — шепнула она Монти, встречая его у дверей, — не убегай первым, дождись, пока они уйдут». Значит, ему придется забыть о том, что у него дома, возможно, в этот самый момент зарождается новый неприятный тандем (Дейвид—Эдгар), и остаться. Впрочем, взглянув на сегодняшнюю Харриет — растрепанную, с дрожащими руками и волочащимся поясом, — он и так решил остаться.

«Дейвид, наверное, скоро придет», — сказала Харриет гостям в начале вечера, однако Дейвид так и не появился. Она попыталась выяснить у Монти, будет ли Эдгар, но не услышала в ответ ничего определенного. Итак, ни Дейвида, ни Эдгара, а Эмили с подружкой, обе уже «готовенькие», уходить, судя по всему, не собирались. Раскрасневшийся Блейз улыбался во все стороны и, когда к нему обращались, охотно со всем соглашался. Харриет то и дело касалась его руки, то ли подбадривая мужа, то ли предъявляя свои на него права. Пинн, которую начал разбирать смех, кидала на Блейза многозначительные взгляды и хихикала. Эмили, в отличие от подруги, решительно его игнорировала. Точно так же она игнорировала Монти и Пинн и в разговоре обращалась исключительно к Харриет. Монти, избегавший Пинн, говорил только с Блейзом, который мало что слышал и еще меньше соображал, зато сохранил способность кивать и поддакивать к месту. Под воздействием виски Монти постепенно начал приходить в состояние непонятного, почти радостного возбуждения. Не то чтобы он предвкушал скандал — просто ему было безумно интересно, что будет дальше.

Узкая и длинная, на три окна, гостиная, расположенная в торце Худхауса, выглядела пусто и голо, как необработанная слоновая кость. Кроме четырех бледных акварелей и овального зеркала в белой фарфоровой раме, на белых стенах не было никаких украшений. Когда-то Блейз занялся оформлением комнаты, но закончить так и не дошли руки, тем более что сами хозяева заглядывали сюда нечасто. На полу до сих пор лежал толстый индийский ковер, оставшийся от прежнего владельца (Блейз с Харриет никак не могли договориться между собой, чем его заменить); мебель, которой и в лучшие времена требовалась опора, теперь и вовсе не могла стоять сама по себе и выстроилась строго вдоль стен. Середина комнаты, таким образом, оставалась пустой, и в этой пустой середине кучкой стояли собравшиеся — казалось, вот сейчас раздастся свисток или заиграет музыка, все сорвутся с мест, и начнутся фанты, или шарады, или танцы. Блейз дышал учащенно, по-прежнему улыбался всем жалкой заискивающей улыбкой и, глядя то на Харриет, то на Эмили, то на Пинн, распределял свое внимание, как успел заметить Монти, поровну между всеми тремя.

Разговор, немного напоминающий беседу сумасшедших, но в остальном вполне светский, касался театра.

— Театр — это сплошное притворство, — сказала Харриет.

— Вы разве не любите Шекспира? — спросила Эмили.

— Читать люблю, но на сцене от него мало что остается, одно трюкачество.

— Не понимаю театралов, — заметил Монти. — По-моему, они попусту тратят время, которое можно было бы провести в приятной беседе.

— Вот именно, — согласился Блейз. — Вот именно.

— Монти, вы это серьезно? — спросила Пинн.

— Я обожаю театр, — сказала Эмили. — В театре перестаешь быть собой. И такие яркие, роскошные образы — врезаются в память на всю жизнь. Но куда мне в театр, когда я все время с Люкой, как за ногу привязанная.

— А разве нельзя брать его с собой? — спросила Харриет.

— Он не захочет.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, не захочет.

— Но сегодня вы ведь нашли, с кем его оставить. С кем-то договорились, да?

— Это Пинн договорилась — с какой-то девицей из школы. Кто сегодня с Люкой, Пинн?

— Кики Сен-Луа.

— Красивое имя, — сказала Харриет.

— Но ты сказала, будет Дженни! Про Кики ты ни слова не говорила.

— У Дженни не получилось.

— Иногда вы могли бы ходить в театр с Блейзом, — сказала Харриет. — А я бы присмотрела за Люкой.

— Мы с Блейзом? Вы шутите! Хотя — почему нет? Мы уже сто лет никуда не выбирались. Блейз просто обожает театр, правда, Блейз?

— Да, просто обожаю, — закивал Блейз.

— А я-то, я-то хороша! — рассмеялась Харриет. — Столько лет лишала его удовольствия!

— Так вы серьезно? — снова спросила Пинн у Монти.

— Насчет чего?

— Насчет того, что театр — пустая трата времени.

— Все великие пьесы написаны в стихах, и — тут я согласен с Харриет — их интереснее читать, чем смотреть.

— Но неужели нет ни одной приличной пьесы в прозе?

— Понятия не имею. Я ведь не хожу в театр.

— Ну, тогда как вы можете судить о пьесах? Возможно, вы совсем не правы.

— Я не говорю, что я прав. Я только говорю, что говорю серьезно.

— Какой вы циник! А правда, что ваша мама была раньше актрисой?

— Хотела, но у нее не вышло. Пришлось вместо этого заниматься постановкой голоса в школе для девочек.

— Кто бы мне поставил голос, — сказала Эмили.

— У вас очень милый голос, — возразила Харриет.

— Я имею в виду свой лондонский прононс. Блейз, впрочем, говорит, что ему нравится.

— Да, очень нравится.

— Ах, значит, он у меня все-таки есть? Вот спасибо тебе!

— Блейз, включи, пожалуйста, свет, что-то вдруг стало темновато, — сказала Харриет.

— Я раньше тоже хотела стать актрисой, — сообщила Пинн, обращаясь к Монти. — Я написала пьесу. Вы не могли бы ее прочитать?

— Харриет, может, тебе лучше присесть? — сказал Монти.

— Нет, спасибо… Стоять как-то… лучше.

— Что там собаки так растявкались? — Эмили обернулась. — Они у вас тут как стая волков, честное слово.

— Можете, если хотите, разгромить ее в пух и прах, только скажите, что вы на самом деле думаете. Для меня это важно.

— Там кто-то пришел, — сказал Монти. — Не с улицы, а со стороны кухни. Это, наверное…

— Дейвид! — воскликнула Харриет. Но вместо того, чтобы спешить вслед за Монти на кухню, лишь отошла в угол комнаты и опустилась на стул. Собаки продолжали надрываться.

Монти решительно направился на кухню, Блейз следовал за ним по пятам. В проеме выходящей на лужайку двери обозначилась грузная фигура Эдгара. Наконец дверь захлопнулась, и заливистый собачий лай оборвался. Монти с удивлением отметил, что на улице уже почти стемнело, туманное предзакатное солнце освещало лужайку приглушенным светом, как на картинах Вермеера.

Эдгар, как-то странно кренясь набок, дошел до стола и обеими руками уперся в красную клетчатую скатерть. Монти, как, впрочем, и Блейзу, сразу стало ясно, что Эдгар пьян.

— Ну, ты тут сам с ним разберешься, да? — сказал Блейз, ретируясь обратно в гостиную.

— Как это ты отсюда явился? — спросил Монти. — А, понятно, через забор. Ну и дурак, пьяный к тому же. Сядь-ка лучше.

— Мне надо видеть Харриет, — сказал Эдгар громко и ясно, старательно выговаривая каждое слово. — Я должен ей… кое-что сказать.