Чтение онлайн

«…Душа же моя была обращена к Михайле Ларионовичу, и самые пылкие мольбы мои ко Господу были тоже о нем…»

В середине июля лагерь, наконец, осчастливил своим прибытием генерал-фельдмаршал Потемкин. Это событие имело три очевидных последствия: во-первых, осадные работы пошли быстрее, во-вторых, Кутузов, очевидно, доложил командующему о полезном нововведении в одном из лазаретов, поскольку все армейские госпиталя вскоре были изменены на новый лад. В-третьих, младший лекарь 1-го класса Благово был произведен в штаб-лекари. Это стало единственным его повышением в чине, не принесшим врачу ни малейшей радости. Он даже не упомянул о нем в письме домой.

Да и вообще после ночного разговора с Кутузовым Ивану Антоновичу ничуть не хотелось писать жене, хоть и приходилось это делать, дабы не вызвать ее беспокойства. Но берясь за перо, он не испытывал и подобия той душевной теплоты, что пронизывала прочие его послания. «Неужто все ложь?» – хлестала его неотвязная мысль. Слова ее о благом желании вступить с ним в брак – ложь, и взгляды – ложь, и ласки – ложь. А ведь с каким усердием он годы напролет убеждал себя в том, что Василиса с ним счастлива! Иначе сам не знал бы счастья.

Он с горечью вспоминал то время, что предшествовало их свадьбе. Знал же тогда, и чувствовал, и видел, что не он владеет ее душой, но заглушал и затаптывал в себе это знание ради одной цели – обладать ею. И отчего-то свято верил, что стоит ей стать его женой, как прошлая ее привязанность рассеется и сойдет на нет. Отчего он в это верил? Лучше и не спрашивать себя сейчас!

И, словно бы в насмешку, лицо Василисы вырисовывалось перед ним столь светлым, нежным и правдивым, что он не знал, как примирить свои мысли с ее образом. Он вспомнил, как больные называли ее «Святая», и усмехнулся. Хорошие святые нынче пошли, нечего сказать! Такие, что сам не знаешь, в раю ты с ними, или в аду.

Он все же сумел достойно начать и закончить очередное письмо, ни строчкой, ни словом не выдав своих терзаний и, разумеется, не упомянув о встрече с Кутузовым. После чего запечатал конверт, передал его денщику и вернулся к своим обязанностям. В последнее время та часть лазарета, что была предназначена для раненых, увы, не пустовала. Чем больше траншей и батарей сооружали осаждающие, тем яростней и чаще совершали вылазки осажденные. Недели три тому назад, в конце июля схватка меж ними вышла столь ожесточенной, что пострадал сам генерал-аншеф Суворов, раненый пулей в шею. Для излечения его пришлось увезти из-под Очакова, и командование осадой принял на себя лично Потемкин. Правой рукой же его стал ни кто иной, как Кутузов

По завистливому мнению всех офицеров Главного штаба, генерал-майору Кутузову предоставлялся блестящий шанс проявить себя. Что он и делал, будучи на людях неизменно бодр и весел. Однако наедине с собой все последние недели не знал покоя, сам недоумевая, что не дает ему в полной мере насладиться нежданно свалившейся на него властью. Не встреча же с мужем Василисы, в конце концов! Пусть тот ненароком и проговорился, что пустынница его не забывает, но что с того? Любовь – дело прошлого, не тот у него возраст и не тот чин, чтобы вновь отдаваться чувствам.

Но, невольно вспоминая тот отрезок жизни, что он провел без Василисы, Кутузов к своему неудовольствию сознавал, что ни разу за одиннадцать лет не был безмятежно счастлив, сколько бы возможностей для этого ему не открывалось. Вроде бы, имелось у него все, о чем человек может только мечтать, но не хватало чего-то одного, чему не находилось названия, и оттого солнце удачи светило ему как будто сквозь дымку, не желая открываться во всей красе. И ведь пожаловаться не на что! Как и предсказывал дядя, Катенька Бибикова оказалась ровно такой женой, какая была ему нужна: смирной, безгласной, во всем покорной, да и весьма пригожей к тому же. Встречала его в Петербурге с радостью, а провожала после недолгого визита с полным пониманием того, что отправляться за мужем ей не след. И никогда не на что не претендовала, кроме щедро выделяемого ей содержания. Дочери были милы, прекрасно воспитаны; ему доставляло удовольствие наблюдать, как они подрастают, не доставляя отцу ни малейших хлопот или волнений. По возвращении же из очередного отпуска в армию он сполна получал то, без чего жизнь была б ему не в радость – власть и уважение. Его досуг всегда был скрашен приятельскими пирушками или безотказными ласковыми женщинами, что непременно оказывались под рукой, едва в них возникала нужда. Военные же кампании или маневры, где он неизменно проявлял себя с лучшей стороны, привносили в его жизнь остроту и блеск, а ордена придавали ему все больше веса.

Словом, уж кто-кто, а он имел полное право считать себя обласканным судьбой. Почему же тогда накатывают и накатывают безрассудные мысли о том, чтобы вскочить на коня и, презрев служебный долг, поскакать в Ахтиар? А там, кто знает, что выйдет из новой их встречи с Василисой!

Нет, он не раскаивался в принятом годы назад решении (если сотню раз подряд повторить себе, что ты прав, то раскаяние неуместно). Но всерьез досадовал об одном: что не увез-таки девушку с собой, отправляясь командовать полком. А ведь шанс у него был – колебалась она до последнего. Но не довел он тогда свою игру до победного конца – слишком уж уязвлен был тем, что сказала ему Василиса в степи. И врач этот так некстати встрял между ними…

Безрадостно глядя на стены и башни неприступно возвышавшегося перед ним Очакова, Кутузов неотступно возвращался к мысли о том, с каким удовольствием он исчез бы на время с театра военных действий и отправился осаждать совсем иную крепость. Ту, победа над которой принесла бы ему куда больше радости, чем очередной орден и очередной чин. Однако самовольная отлучка в разгар осады не только перечеркнет все, чего он к тому моменту добился, но и будет стоить ему всей будущей карьеры. Как же глупо все порой выходит в жизни! Бьешься в ней совсем не за то, что действительно хотелось бы получить…

– Ваше превосходительство!

Кутузов обернулся – к нему подбегал взволнованный адъютант. Но прежде чем молодой офицер выпалил свое донесение, генерал уже знал, что он скажет: турки опять выбрались за крепостные стены и атаковали осаждающих. А стало быть, сейчас он не имеет права думать ни о чем, кроме того, как дать им отпор.

Участившиеся вылазки янычар были следствием той расторопности, с которой после приезда в лагерь Потемкина стали вестись осадные работы. В середине июля светлейший князь прибыл под стены Очакова, а к середине августа уже были возведены две новые артиллерийские батареи на левом фланге армии и заложена еще одна на правом. Последняя находилась на самом близком от города расстоянии.

Именно ее строительство и взволновало турок настолько, что 18 августа более тысячи янычар, неожиданно вырвались из-за крепостных стен, напав на строителей и прикрывавших их работу егерей. Кутузов немедленно отправил им на подмогу еще несколько егерских рот и командовал ими под прикрытием ретраншемента [65] . Рядом с ним находился начальник артиллерии, австриец на русской службе, принц де Линь, руководивший батарейным огнем.

Пронеслось уже несколько часов с начала боя, хоть все его участники, положа руку на сердце, могли бы сказать, что минуло не более нескольких минут. Штыковые удары и ядра к тому времени оставили на земле сотни истерзанных тел и в русской, и турецкой форме. Янычары и егеря попеременно теснили друг друга, но ни одна из сторон не могла бы похвастаться тем, что одерживает верх.

Кутузов, давно уже привыкший к беспощадной арифметике войны, на сей раз чрезвычайно мрачно наблюдал, как устилают подступы к Очакову тела егерей, тщательно обученных под его началом. И, отправляя в бой очередную роту, делал это, скрепя сердце. Будь его воля, он не тратил бы солдатские жизни на отражение бесчисленных вылазок противника и не ждал, пока тиф унесет еще часть армии, а давно уже начал штурм крепости. Артиллерийских позиций для этого возведено достаточно, и дальнейшее продолжение осады будет чревато лишь уроном в живой силе. Он отказывался понимать, почему так медлит Потемкин и страстно желал, чтобы в главнокомандующем наконец заговорил здравый смысл. Отчего же так часто судьбы людей, армий и государств доверены не тем, кто мог бы наилучшим образом ими распорядиться?