Чтение онлайн

В Петербурге на один из таких кутежей старца сопровождала Вера Александровна Жуковская; ее повествование прекрасно передает ту особую атмосферу, в которой пьяные оргии были неотделимы от серьезных вопросов высшей церковной политики.

« — Приходи сегодня вечером ко мне, мы будем танцевать и пить, — сказал мне как-то Распутин.

— Куда же? — спросила я.

— К моим друзьям. Ты согласна? Там будет весело!

— Хорошо, — сказала я, — я приду.

— Прекрасно! — радостно воскликнул он. — Приходи в шесть часов вечера!

Когда я появилась у него, я застала его в приемной в окружении четырех мужчин и дамы; они явно были с Кавказа. Сам Распутин был готов к выходу… Все громко говорили, перебивая друг друга, и я не могла никак понять, о чем идет речь. Несколько раз произносились слова „концессия“ и „биржа“, должно быть, на кого-то оказывалось определенное воздействие. Распутин отказывался, жестикулируя руками и тростью и бормоча свое обычное: „Ну, хорошо, сделаю, приходите завтра, у меня сейчас нет времени“.

— Ах, моя милая, ты сдержала свое слово, пришла, спасибо!

Он взял меня под руку, и мы стали спускаться с лестницы. Когда мы вышли на улицу, я увидела элегантный автомобиль, ожидавший нас. Шофер, какой-то солдат, по-военному поприветствовал Распутина, мы быстро сели в машину и отъехали.

Спустя некоторое время автомобиль остановился у высокого дома.

— Это должно быть здесь, — сказал Распутин. — Милочка, спроси швейцара, живут ли здесь П.?

Я удивленно взглянула на него:

— Вы же сказали, что это ваши хорошие друзья, а сами не знаете, где они живут!

Швейцар поспешил навстречу, проводил нас на второй этаж и позвонил. Дверь открыла полная, маленькая женщина, увидев нас, она шумно обрадовалась.

— Батюшка, дорогой батюшка! — закричала она и обняла Распутина. В прихожей к нам подошел высокий, худой мужчина и поздоровался со старцем; потом мы попали в столовую, которая, казалось, служила и гостиной, так как, кроме роскошно накрытого обеденного стола, у стены стояла софа, обтянутая безвкусным ярко-красным плюшем. На ней сидело много молодых людей неопределенного сословия, при нашем появлении почтительно поднявшихся.

Лукаво взглянув на меня, хозяйка повернулась к Распутину:

— У тебя, конечно, новая симпатия?

Григорий Ефимович громко рассмеялся, обнял меня и весело заявил:

— Одно другому не мешает! Ах, как ужасно я люблю вон эту! — С этими словами он усадил меня на софу, подвинул стол, все еще смеясь, сказал: — Теперь ты не убежишь от меня!

Вдруг я услышала тихий певучий голос:

— Сохрани тебя Господь.

Я оглянулась: в углу у святых образов склонился старый мужичонка в одежде странника.

— Ах! Вася! — воскликнул Распутин. — Как дела?

Мужичонка не ответил.

Распутин что-то пробурчал себе под нос; в дверях показался хозяин с бутылками вина в руках, он поставил их на стол и сказал:

— Устраивайся поудобнее, дорогой отец, и попробуй этот портвейн, твое любимое вино еще не принесли.

— Ну, налей, — проворчал Распутин и подвинул свой стакан. Затем он сделал глоток и протянул стакан мне. — Выпей, моя милая. Пусть говорят, что это грех, к черту грех! — Затем принялся опустошать один стакан за другим.

— Проклятые мерзавцы, — вдруг сказал он, — все время что-то хотят, но не понимают, в чем суть! — Он продолжал пить дальше.

— И в чем же суть? — осведомилась я.

Распутин наклонился ко мне:

— Это должна знать церковь, — прошептал он, хитро подмигивая мне.

— Церковь? То есть, Синод? — насмешливо спросила я.

— Ну вот, ты нашла что-то верное, к черту твой Синод! Если бы не война, видит Бог, что бы только мы не натворили! Пей! — закричал он и с силой влил в меня вино. — Пей, да ты можешь прекрасно пить! Идите сюда, — крикнул он молодым людям. — Все должны со мной выпить, идите!

Вся компания приблизилась к нему и жадно смотрела на стаканы с вином. В этот момент вошел хозяин и принес еще пару бутылок, на этот раз мадеры, любимого вина Распутина. Одновременно с ним появилась и хозяйка с большой миской жареных лещей.

— Это хорошо, — довольно закричал Распутин и принялся за еду. Он ел рыбу руками, клал большие куски в мою тарелку и гладил меня грязными жирными пальцами.

Хозяин сел напротив Распутина и воспользовался свободной минутой, чтобы спросить:

— Когда ты собираешься навестить Питирима на Кавказе?

— На Пасху, я хочу поехать на Пасху, — быстро ответил Распутин и выпил стакан вина. — Питирим хороший человек, он уж разберется. Из-за него теперь происходят споры и ссоры. Питирим принадлежит нам!

— Однако он хитрая лиса, нужно остерегаться его, — возразил хозяин. — В консистории Питирим не будет так сговорчив.

Распутину не хотелось слушать, он хлопнул хозяина по плечу:

— Эй, музыку! Начинайте. Где шампанское? Угощайтесь…

Немедленно появились два балалаечника. При первых звуках русской плясовой Распутин выскочил в середину комнаты.

— Пей до дна, но только не теряй головы! — громко пропел Распутин. — Пей, пчелка! — Он залпом осушил стакан вина, швырнул его на пол и в диком танце, ликуя и крича, закружился по комнате. Что это был за танец! В лиловой шелковой рубахе, подпоясанной красным шнурком, в высоких, до блеска начищенных сапогах, пьяный и счастливый, он танцевал вдохновенно, легко, дико вскрикивая.

От шума, звона стаканов, музыки кружилась голова, все смешалось. Распутин отбрасывал в сторону все, что попадалось на его пути, в одно мгновение середина комнаты очистилась. Затем он схватил меня, через стол вытащил на середину комнаты и закричал: «Танцуй!» Зачарованная его дикой пляской, я вихрем носилась с ним по кругу; танец становился все стремительнее, и, наконец, почти без сознания я упала в кресло. Будто в тумане я видела пылавшее лицо Распутина. Он подпевал, присвистывая и притопывая: «Барыня, барыня, сударыня барыня!»

Затем, тяжело дыша, Распутин сел на софу.

— Ну, я досыта наплясался, — сказал он, — но все-таки это не сравнимо с тем, что происходит у нас в Сибири. Весь день-деньской мы валим деревья, и что за деревья! Троим мужчинам не обхватить ствол. Когда наступает вечер, мы разводим на снегу костер и до полуночи поем и пляшем. Вот это жизнь, скажу я тебе!

В комнате стало невыносимо жарко. Один из полупьяных молодых людей сидел на ковре, другие еще играли на своих инструментах. Вдруг Распутин снова ударил по столу и показал на свой пустой стакан, тут же ему опять налили.