Чтение онлайн

Келейники его били, остальная братия презирала. Как полуграмотный крестьянин, он не мог давать книжных поучений приходившим сюда инокам и богомольцам.

— Какой толк от тебя, дурака, — говорили ему монахи, ежели мы показать тебя никому не можем при простоте и невежестве твоем.

Он действительно не был красноречив, этот заживо схороненный человек.

Как все тут верно сказано, — воскликнул он, когда ему прочли «Плач инока» Брянчанинова. — Вот я не могу только выразить по-ученому словами, а здесь вот, на сердце, все так и чувствуется, как там говорится.

От постоянного мрака зрение его, наконец, притупилось. Он с трудом стал читать, не различал лиц допускаемых к нему иноков. Еще при блеске свечей хоть контуры их видел, выводимый же при свете — оказывался слеп. К этому времени и относится целый ряд легенд, рассказываемых монахами.

— Когда он потерял зрение, послали к нему читать благочестивого инока отца Мартирия. Однажды утомленный Мартирий получил от него замечание за невнятное чтение шестопсалмия. Оскорбясь, чтец возроптал и стал упрекать старца, что из-за него лишается возможности бывать с прочею братиею во храме, при службах церковных, и портит зрение чтением в полумраке. «Вот ослепну, как и ты; тогда посмотрим, кто согласится идти к тебе сюда читать». Окончив чтение часа в три ночи, в немирном духе начал Мартирий сходить по лестнице святогорской скалы от затворника, решившись более не возвращаться. Лестница эта идет среди лесной гористой чащи, и вдруг перед ним явились огненные чудовища, щелкавшие зубами и готовые пожрать его. В ужасе бросился бежать Мартирий, а они ему во след: «Ты наш, ибо огорчил затворника». Целую ночь они бросались в окно его кельи, стучались к Мартирию. Так продолжалось, пока Иоанн не простил его.

Точно сказочный колдун, посылал он чудищ из своей меловой скалы, в недра которой ушел от всего мирского. Какая обстановка для фантастических баллад! И этот мрак кельи, и этот подземный ход, ведущий к ней, и позеленевшее лицо инока, ослепшего в самом сердце горы, и самая меловая гора, обливаемая по ночам таинственным сиянием луны! Приставленные к старцу келейники только били его, не заботясь ни о нем, ни о чудовищах, находившихся в его распоряжении. Солома истлевала в его гробу, обращалась в гнилую плесень, в ранах от вериг заводились черви. Так прошло семнадцать долгих лет, страшно долгих, под конец которых старец стал юродствовать. Он стал требовать, чтобы с него сняли портрет, настаивал на сохранении его вериг после смерти, отказывался появляться перед жаждавшими его видеть богомольцами. В минуты просветления он беседовал и производил глубокое впечатление на допускавшихся к нему.

В 1867 году он начал таять, «как свечка, возженная пред иконою», говорят монахи. Ноги его отекли и опухли; наконец, он слег в гроб, но и в гробу непрестанно молился, изредка ел, хотя чаще отказывался от пищи, и в августе умер, не изменив своему затвору. И это не характер!

Вообще изучение наших обителей в высшей степени поучительно. Поставьте рядом два таких типа, как святогорский Эдиссон отец Антонин и затворник иеросхимонах Иоанн. Это в одной и той же обители, почти в одно и то же время.

У обоих натуры одинаково сильные, характеры одинаково твердые и непреклонные, но какими разными путями и к каким разным целям идут они.

Мое дело только наметить, извлечь их из этого темного, малоизвестного иноческого царства.

— Не знаете ли, отче?.. Зубы у меня… то есть целую ночь вот… — жалуется под окном моим какая-то барыня.

— Болят? Бывает. А вы, сударыня, вот что. Завтра, ныне уж поздно, завтра помолитесь в соборе за обедней и потом взойдите на наши горы и больным зубом, с верою и со смирением, угрызите кусок мелу.

— Неужели помогает?

— Молитвами святых отцов действует и не токмо что зубную боль превозмогает, но и от нутра большое исцеление.

— А с собою если взять мелу, будет полезно?

— Полагаю.

— Кому бы это поручить отколоть?

— Самой, госпожа, самой надо! Иначе действию препона. И непременно зубами.

— Чудеса у вас! Я уж и докторов…

— Чудес у нас много. На беснующихся мантию Иоанна-Заточника возлагаем, и не было примера, чтобы одержимый не получил себе облегчения.

Слушаю — это мой отец Серапион разглагольствует.

— Скажите, какая в ней сила!

— Свыше, госпожа благородная, свыше… Снисходит!.. По молитве и по вере — исцеление.

— А вот доктора — те ничего не могут.

— Медики земные, что они! Разве у них в аптеке есть мантия Иоанна-Заточника? Их наука от Эскулапа пошла. А нам Матерь Божия и Николай чудотворец снисхождают.

— А ведь какие деньги-то докторам платят.

— Отчего денег не брать, когда дают! Коемуждо потребны по делам его!

— А тот Эскулап, что же?.. Бес был или волшебством?

— Эскулап, сударыня, грек был, язычник, так же как и Гиппократ. Меня за них, за обоих, в семинарии драли неоднократно. Сии оба отцами медицины почитаются.

— От них, значит, и доктора пошли?

— От них наука… А доктора от отцов с матерями. Ну, спаси вас Бог, сударыня! Мне тут тоже к одному надо.

— Не ко мне ли, отец Серапион? — окликаю его.

— Вот именно! Хутор наш монастырский хочу вам показать. Полюбуйтесь на хозяйство наше.

Я сошел вниз. Дама, почитавшая Эскулапа бесом, все еще приставала к отцу Серапиону.

Необходимо отметить эту черту провинциального бабья. Как попадет в монастырь, так сейчас, первым делом, рот разинет и давай всему благоговейно удивляться, точно никогда не видала.

— Во сколько же вы часов трапезуете, отче?

— В полдень.

— Ах ты, Господи! — удивляется уездная дурища, хотя сама жрет тоже в час пополудни. — Скажите! А это что у вас, отче?

— Это голуби.

— Ах ты, Господи, голуби! — И качает головою, и губы поджимает, точно первый раз от роду на голубя наткнулась. — А эта лодочка тоже монастырская? — И чуть не в землю лбом стукается перед обыкновенным челночком. Кажется, кабы не было при людях, так зубами бы попробовала, не сахарная ли.

Поневоле и сами монахи привыкают и убеждаются, что у них все особенное.

— Я вам очень благодарен, что вы меня окликнули, — заметил отец Серапион.

— А что?

— Да госпожа эта пристает. Ей, должно быть, вовсе не зубы лечить. Сама зубы заговаривает.

— Ну вот… Скромная такая дама.

— Сии сластолюбивые Венеры и не такие еще виды на себя принимать могут. Иная так-то глаза скосит — думаешь, одно святое у нее на уме, а она, подлая, агнца себе избирает посреди монашествующей братии. А потом инокам поношение!

Отец Серапион, несмотря на свою смешную внешность, оказался прекрасным человеком. Предлагал я ему деньги — отказывается: монашествующей братии не подобает. И с другими то же самое. Вообще, если исключить монашка, встреченного мною на пароме, то святогорские иноки отличаются от всех других бескорыстием. Навязчивых между ними я вовсе не встречал. Никто не выпрашивает, никто не говорит «пожертвуйте». Какая разница с троице-сергиевскими. Те чуть не за горло хватают богомольца. Правда, и на Святых Горах расставлены во многих местах тарелочки, но никто здесь не следит за вами испытующим взглядом, положите вы или нет. Сидит монах и молчит, дела ему нет до вас. На суеверие тоже не бьют, не извлекают пользы из него; видимо, обитель живет крупными приношениями, не заботясь о том, чтобы на каждом шагу срывать по несколько копеек с богомольцев. Вот, например, отец Серапион, не тот, с которым я шел, а другой, уставщик. Этот, мне кажется, даже не наклонится, если бы деньги ему под ноги попались. Высокая, строгая фигура; взгляд точно сверху вниз. Эффектный красавец чисто аскетического пошиба. В католическом монастыре его бы, как бенефицианта, вперед выставляли. Пишет славянской вязью, как скорописью, и притом изящнее наших литографов. Барыни на него заглядываются. Я таких красавцев редко и встречал. Сам по себе может быть темою для картины… На нерадушие монахов здесь трудно пожаловаться. Еще из дворян — бирюки бирюками. Остальные просто не знают, как принять, куда посадить; по лицу видно, что рады вам, как дорогому гостю, только разговаривать боятся… Как бы от настоятеля за разговор не влетело.