Чтение онлайн

— Ну вот. А с нею ты тут каешься. И в честном иночестве состоишь… В слабости этой спасение твое. Слабостию спасен будешь!..

— А вы пчеловодство наше видели? — обернулся ко мне отец Дюков.

— Нет, не видал.

— Ну, что ж, наша пчела. Разве так надо? У нас что жук, что пчела — все одно, — возносился отец Стефан.

— А то как? По-твоему-то как?

— Совсем по-иному… Вон в Америке… Стеклянные ульи…

— Что ж, по-твоему, у нас дураки все?

— Не дураки, а в темноте запутались… В невежестве своем бродят. Истинное просвещение отметают…

— Что же, ты всех умнее? Пчела!.. Давно ли ты пчеловодом стал-то?

Отец Стефан обиделся. Дюков сейчас же это заметил.

— Ну, прости, что оскорбил, Бога-для!..

Чмок друг друга в руку, и оба успокоились.

— Сделайте мне милость великую! — просил меня отец Стефан, когда я уезжал отсюда. — Знаете, тоска здесь такая обуревает… Будьте добры…

— А что?

— Пришлите из Питера лучшее и самоновейшее руководство по фотографии. Сколько следует, я хоть сейчас!.. Так буду благодарен, так благодарен… Век не забуду!

Я предложил прислать ему даром, чтобы отблагодарить за превосходный снимок меловых скал Святогорских. Послал через несколько месяцев, но ответа не получил. Что с ним?.. Может быть, он уже вошел в колею. Совсем смирился и ни о чем не помышляет более…

У келии отца казначея два каштановых дерева.

Сегодня в них ярко светит солнце, обливая нежную молодую листву золотыми брызгами. По листве золотые брызги солнечного света скатываются вниз огнистым дождем, падая на гладкие плиты, на желтый песок двора. Еще не жарко. Еще нет-нет да и потянет с Донца прохладой; но воображаю, что тут должно быть в июле! Тогда монахи сидят на версте горы и только поневоле спускаются вниз, в эту теплую котловину… И на внутренний двор монастыря сегодня налетело всякой птицы пропасть. В листьях каштана щеглы даже драку затеяли…

— Описуете? — благодушно подошел ко мне толстый монах с улыбающимся лицом.

— Что? — не понял я.

— В книжку все?

— Да, чтобы не забыть.

— Не имели счастья, значит, в бурсе воспитываться, там память превосходно развивают. В наше время, преимущественно при помощи лозы! До сих пор и греков, и латынян памятую, ибо был за оные народы сечен нещадно!.. Одного я не могу понять, что вас в монастыри влечет?.. Житие у нас скудное… невеселое. Коли бы мне, я бы все по большим градам путешествовал.

— Ну, тоже скудное житие! — вмешался мой спутник. — Вы бы, отче, помалкивали.

— А разве вы что по сему предмету занотовали?

— Да, есть…

— А вы по-христиански — забудьте.

— Да что же забывать-то, дурного ничего.

— А хорошему отдавайте справедливость!.. Мы, черноризцы, столько раз уже были обруганы, что похвала нам в диковину. Светские писатели представляют нас вроде… как бы нечистыми свиниями. Это — не точно. Во всяком деле есть разные стороны… А вы наблюдайте свою совесть, еже бы всякое дело творити с благословением и по совести благо!.. Но только иногда и ругать нас следует. Преимущественно же за чревоугодие. Вот ваш спутник сообщит вам, что я, например, очень пунш люблю.

— Какой же это пунш? Нальете воды в стакан, выполощете, потом воду за окно и доливаете до верху ромом.

Монах расхохотался.

— Бедная монашествующая братия! Во всем скудость, во всем претерпеваем лишения… Даже и в воде себе отказываем…

Мы улыбнулись.

— Ну что ж, на пасеку? — спросил меня мой спутник.

— А вы на пасеку… нашего полковника посмотреть желаете? Чудо-юдо монастырское.

— Почему же чудо-юдо?

— Настоящий военный полковник и черноризец. Пчел во фрунт ставит и маткам ихним по всей форме учение производит.

До пасеки было недалеко.

Мы в час дошли туда. Едва достучались. Пасека плотно обнесена забором; видимо, хозяйство истовое, тщательно охраняемое… За забором, посреди пасеки, простая крестьянская изба, на две горницы. В одной — глубокое кресло, в кресле — помавающий бровями на монахов полковник черноризец. Это и есть наместник пасеки. Бледное, бескровное лицо… одутловатое. Чрево большое, но, видимо, не от излишеств, а от недуга… На столе «Сын Отечества» и несколько носовых платков. Большой киот в углу. Под образами ордена висят, боевые, с мечами. Чуть ли даже не георгиевский крестик белеет… В комнате душно. Мухи чувствуют себя хозяевами и бесцеремонно звенят по стеклам… Пахнет воском и медом… Полковнику и черноризцу, несмотря на жару, очевидно, холодно. Закутался во что-то теплое и ноги завернул одеялом… У него трое монахов.

— Адъютанты мои! — старается он улыбнуться; но улыбка на этом бескровном лице является настолько странной, что сама, помимо воли черноризца, сбегает прочь.

— А армия моя из трех сот колод состоит! — столь же неудачно шутит полковник.

И опять молчание, и опять мухи бьются в стекла и звенят там.

Получили, наконец, благословение осмотреть пасеку.

Вся она на вершине горы, невысокой, зеленой… Деревья разбросаны везде. Нежная листва их млеет в солнечном блеске. Между деревьями пропасть колод. Мир и покой царят тут. Пчела жужжит над ухом. Ласково жужжит — точно приветствуя посетителей. Адъютант, в белой ряске и черной скуфейке на затылке, озабоченно тыкает в какую-то колоду… Каждая обтянута обручами и накрыта глиняной чашкой от дождя. Пахнет первым весенним цветом. В траве словно улыбаются голубоглазые барвинки.

— Да, Господь благословил. Триста колод у нас!

И монашествующий адъютант снял у себя пчелу с лица. Снял с лица, прилипла к пальцу.

— Ишь, дурашка малоумная! Чего пристала? Ступай на цвет Божий — пей росу медвяную… Ступай, ступай, раб ленивый! — И он подбросил ее в воздух. Пчела зазвенела и скрылась в чаще.

— Одного меду мы здесь получаем по 150 пудов в год… У нас еще и другая пасека есть, та подальше. Тоже на триста колод поставлена… Хорошо у нас тут, а?

Я согласился, что хорошо.

Скуфейка у монаха сползла еще дальше на затылок.

— Наша обитель первая!.. Такой красоты богоданной по другим местам нет!.. И на пасеке у нас раздол… Ишь, воздуси какие духовитые!.. Вы потяните в себя — всяким цветом пахнет… У нас и соловьи гнезда вьют… Вот, погодите, к вечеру начнут песни петь. Божья птичка чувствует тоже, что здесь ей покой… Благословение на сих местах почиет…

«Соловей гнезда не вьет, ему некогда, — вспомнились слова народной легенды, — поет все». Удивительно, как сказочная правда уживается в народном уме с правдою действительности. Взаимно противоречат, а уживаются… На пасеке соловьиных гнезд много. То-то песен будет…

— Поверите ли, как запоют, так кажется, будто это воздух самый разливается… Глушат. Ну и пчела ихнюю песню соловьиную любит тоже… Другой не терпит, а соловья чтит. Одно только горе у нас… В этом году ульев пятьдесят погибло. Донец близко. В разлив пчела летит к нему. Чабрец-то по разливу раньше всего распускается, пчелка на чабрец и садится. А у нас весенние ветра шибкие… ее и гонит в воду, топит пчелку Божью… В одном месте было — вода от пчелы желтая стала!.. Вот оно горе-то наше какое. Холим, холим, молим, молим, а уберечь немощны. Не убережем. Пятьдесят ульев! Теперь бы, глупая, промеж деревьев летала, росу медвяную собирала… А потопла — и нет ее… Ох-хо-хо!