Чтение онлайн

«Преимущество» преподобного Сергия заключается именно в его отрицании своего преимущества, как бы парадоксально это ни звучало. Он наравне с пришедшими в его пустынь трудниками и монахами принимает участие в хозяйственных и земляных работах, заготовке дров, корчевании леса, строительстве. Вместе со всеми он стоит на молитве, читает во время трапезы выдержки из житий святых угодников Божиих, вместе со всеми преодолевает трудности жизни в лесной глуши.

Религиозный мыслитель и историк Георгий Петрович Федотов (1886–1951) пишет: «Маковецкая пустынь уже не пригородный монастырь. Жизнь в ней уже северная Фиваида, среди зверей и бесовских страхований, среди природы, суровой к человеку, требующей от него труда в поте лица. В последнем уже дано различие северной трудовой Фиваиды от южной, созерцательной, – Египта. Пустынножитель, помимо своей воли, превращается в игумена монастыря. Не без сожаления встречает он первых своих учеников, которых не смогли отпугнуть труды сурового жития».

О чем сожалеет Сергий? О том, что его первоначальный замысел – уйти в полный затвор, повторив подвиг отшельников Древней Церкви, увы, не осуществился. Однако это не становится поводом для уныния и сомнений в правильности выбранного пути. Он «со смирением устраивает ум к божественному созерцанию», по словам владыки Филарета (Дроздова), абсолютно не почитая «сокровенную премудрость» для себя чуждой. Его недоумение и сожаление сродни искушению, но Слово, вложенное в уста юного Варфоломея таинственным схимником, дает ему силы перенести и победить его.

Подобный поворот событий (рост насельников монастыря) не застает Сергия врасплох. По мере расширения и умножения братии он начинает понимать, что все это происходит во исполнение слов святого Апостола и Евангелиста Матфея – «Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20, 16). Речь, разумеется, идет об избранничестве духовном, когда испытание пустыней проходят лишь те, для кого отречение от мира становится абсолютно добровольным умиранием для искушений, скорбей, душевной смуты и праздномыслия. Читаем у преподобного Исаака Сирина, епископа, аскета, писателя, жившего во второй половине VII века: «Без удаления от мира никто не может приблизиться к Богу. Удалением же называю я не переселение телом, но устранение от мирских дел. Добродетель удаления от мира состоит в том, чтоб не занимать ума своего миром».

Сергий видит свое промыслительное назначение в укреплении пришедших в его обитель как монашествующих, так и мирян. Епифаний Премудрый отмечает: «он (преподобный Сергий – М. Г.) для всех притекающих к нему был как бы источником благопотребным… Многие приходили к нему, не только ближние, но и издалече, из дальних городов и стран, чтобы только взглянуть на него и услышать от него слово, и все получали великую пользу и спасение души от назидательных его дел… Многих он научил своим душеспасительным словом и заставил их обратиться с покаянием к Богу… для грешников – верный поручитель».

Пожалуй, впервые в русской иноческой практике игумен становится наставником и духовником не только для монахов своей обители и окрестных мирян – к нему за советом и словом назидания начинают притекать умудренные подвижники из других монастырей – Сергий Нуромский, Евфимий Суздальский, Стефан Махрищеский, Димитрий Прилуцкий, которых именуют «Сергиевыми собеседниками». Происходит уникальное общение равных по своему иноческому опыту и служению старцев, где слово «старец» является вовсе не возрастной характеристикой, но показателем изрядного богомыслия и выдающейся житейской мудрости. И. М. Концевич замечает в этой связи: «Эти собеседники показывают нам величие того духовного образа, каким Сергий являлся в глазах своих современников, будучи учителем учителей и наставником наставников».

Ученики и собеседники преподобного Сергия, а также ученики учеников и собеседники собеседников святого подвижника представляют собой яркий пример духовной коллаборации внутри абсолютно живого церковного организма, где традиции сохраняются и преумножаются вне зависимости от географии и разницы исторических эпох, потому что у Бога все живы, ведь «Бог не есть Бог мертвых, но живых» (Мф. 22:31–32).

По своей сути святоотеческий посыл радонежского игумена упал на благодатную почву. В своей книге «Святые Древней Руси» Георгий Петрович Федотов пишет: «До одиннадцати учеников преподобного Сергия явились, в большинстве случаев еще при его жизни, основателями монастырей. Все они святые, и все они несут заветы преподобного Сергия в разные концы русской земли. Троицкая лавра в этом первом поколении ее иноков сделалась центром духовного лучеиспускания огромной силы. Правда, уже в следующем поколении богатый, осыпанный милостями московских государей, столь близко связанный с великокняжеской столицей монастырь перестает давать и святых, и новые монашеские колонии. Но многие из основанных им обителей сами делаются центрами лучеиспускания, духовными митрополиями. Через них живая преемственность св. Сергия сохраняется в русской святости по крайней мере до конца XV столетия.

По двум направлениям бежит этот духовный поток из Троицы-Сергия: на юг, в Москву, в ее городские монастыри, и на север, в лесные пустыни по Волге и в Заволжье. Значение этих двух направлений не только географическое: с ними связано, как увидим впоследствии, раздвоение двух основных путей русской духовной жизни…

Назовем северных пустынножителей из числа учеников преподобного Сергия. Св. Мефодий Пешношский основывает свою обитель на западе от Лавры, в Дмитровском уезде; Авраамий Чухломский и Иаков Железноборовский – в области Галича Костромского; Сильвестр и Павел Обнорские спасались на речке Обноре, притоке Костромы, в глуши лесов, покрывающих границы Вологодского и Костромского края. Среди собеседников преподобного Сергия знаменитейшими северными подвижниками явились св. Кирилл и Ферапонт Белозерские, Димитрий Прилуцкий (близ Вологды), Стефан Махрищский (в тридцати верстах от Троицы-Сергия), который был основателем и второго, Авнежского, монастыря в Вологодском уезде. Для большинства монастырей, связанных так или иначе с преподобным Сергием, характерно их посвящение имени Пресвятой Троицы».

Если развивать мысль Георгия Петровича, то можно утверждать, что великая северная пустыня простирается много дальше. Она минует вологодские и архангелогородские земли и доходит до Белого (Дышащего) моря. Так, в ареал Русской Фиваиды следует включить Успенский Александро-Ошевенский и Успенский Кирилло-Челмогорский монастыри в Каргопольской округе, Спасо-Суморин монастырь в Тотьме, Троице-Гледенский монастырь в Великом Устюге, Богоявленский Кожеозерский и Кий-островский монастыри в Онежской округе, Богородицкий Красногорский монастырь на Пинеге, Троицкий Антониево-Сийский и Николо-Корельский монастыри близ Архангельска, Спасо-Преображенская Пертоминская обитель на Онежском полустрове и, наконец, Спасо-Преображенский Соловецкий монастырь на Белом море. Перед нами открывается целая мистическая ойкумена, непостижимая и реальная одновременно.

В своем «Очерке мистического богословия Восточной Церкви» В. Н. Лосский пишет: «Православие отличается большим разнообразием форм своей духовной жизни, из которых наиболее классической остается монашество… Целью (монашества. – М. Г.) может быть одно только соединение с Богом при полном отречении от жизни мира сего… Монах принимает постриг прежде всего для того, чтобы заниматься молитвой, внутренним деланием в монастыре или скиту. Между общежительным монастырем и уединением отшельника, продолжающего традицию отцов-пустынножителей, имеется несколько промежуточных этапов монашеской жизни. Можно было бы вообще сказать, что восточное монашество чисто созерцательного характера, если бы различие между обоими путями – созерцательным и деятельным – имело на Востоке тот же смысл, что и на Западе. В действительности же в Восточной Церкви оба пути друг от друга неотделимы: один путь немыслим без другого, ибо аскетическое совершенствование, школа внутренней молитвы именуется духовным деланием. Если монахи и занимаются иногда физическим трудом, то это главным образом в целях аскетических: сокрушать непослушливость природы и избегать праздности – врага духовной жизни. Чтобы достигнуть соединения с Богом в той мере, в какой оно осуществимо в земной жизни, необходимо постоянное усилие или, точнее, непрестанное бодрствование, дабы целостность внутреннего человека, “единение сердца и ума”, говоря языком православной аскезы, противоборствовало всем козням врага, всем неразумным движениям падшей человеческой природы. Человеческая природа должна изменяться, должна все более и более благодатно преображаться на пути своего освящения, которое есть не только освящение духовное, но и телесное, а потому и космическое. Духовный подвиг живущего вдали от мира киновита (киновия – монашеское общежитие. – М. Г.) или анахорета (отшельника. – М. Г.), даже если он и останется для всех невидимым, имеет значение для всего мира».

Невидимое служение не является выдумкой, чем-то запредельным и непостижимым. Оно ощутимо на уровне совмещения энергий (синергийности) то есть, соработничества Божественной благодати и человеческой воли в деле достижения спасения.

Святой Апостол и Евангелист Иоанн передает нам такие слова Спасителя: «Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего» (Ин.15:5). Следовательно, сам по себе человек не способен исцелить свою природу, изначально оскверненную грехом, обуздать свои «неразумные движения» (В. Н. Лосский), пусть даже если имеет к тому великое стремление. Без «росы Божественной жизни» (св. Макарий Великий) оно (стремление) тщетно и чревато многими искушениями и заблуждениями. «Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16:24). Речь в данном случае идет об исключительно свободном и осознанном следовании за Христом, о добровольном обожении, ибо, по словам святого Афанасия Великого «Бог вочеловечился, чтобы мы обожилиись». Это и есть совместное богочеловеческое содействие, когда всякий подвизающийся (совершающий подвиг веры. – М. Г.) христианин становится в своем роде небо-земным существом, потому как вслед за апостолом Павлом повторяет: «Я и тружусь, и подвизаюсь силою Бога, действующего во мне могущественно» (Кол. 1:29). Причем не просто бездумно повторяет, но строит свою жизнь по Евангелию, где каждое событие имеет глубокий символический смысл, постижение которого наполняет смыслом повседневность с ее мытарствами, рутиной и соблазнами.

Для русской аскетической традиции Сергий Радонежский становится живым воплощением этой евангельской осмысленности, когда мистические тайны Слова находят свое применение здесь и сейчас, в повседневной жизни, то есть имеют вполне прикладное значение. Именно поэтому за преподобным игуменом идут люди, находя в его опыте и преподанных им уроках ответы на вопросы, которые каждый задавал самому себе.

Василий Осипович Ключевский утверждал, что преподобный пробудил в русском народе доверие к себе, «он открыл им глаза на самих себя, помог им заглянуть в свой собственный внутренний мрак и разглядеть там ещё тлевшие искры того же огня, которым горел озаривший их светоч. Русские люди XIV века признали это действие чудом… потому что его источник – вера».