Чтение онлайн

Выбрав день посвободнее, Алексей привязал собак у избушки, навострил лыжи на Холу: «Дальше ждать нечего, самое время, — говорил себе, — проведать бабушку».

Почти сразу же он получил подтверждение тому, что находится на верном пути к удаче: недалеко от устья Холы увидел лося, который появился из ивняка, опустился на покрывало реки и зашагал по ней вдоль берега. Алексей имел лицензию и был рад добыть зверя. До него было километра два, и довольно сильный ветер дул в сторону человека, запахи и звук скрипящих лыж не могли достичь лося. Это был старый бык с почтенной черной бородкой, он сбросил уже правую лопату рога; с другим нелепо торчащим рогом брел медленно, как слон по реке среди джунглей. Он наклонял голову всякий раз, когда наледь казалась подозрительной. Время от времени сохатый отбрасывал уши назад — прислушивался. Алексей тотчас останавливался. Это дикое животное с могучим костяком ленилось хотя бы раз. повернуть голову и оглянуться. Неожиданно стать и послать уши назад — на это его хватало, но ведь человек тоже останавливался. На белой глади сохатый мог различить движущееся за ним темное пятно, — требовалось прилагать усилия, чтобы не попадать в поле зрения лося и бежать, сокращая расстояние.

Алексей мчал, как лапландец за стадом собственных оленей, но надо было держаться строго сзади лося, а тот шел словно племенной бык на ферме, который собирает сенцо и одновременно освобождает мочевой пузырь — всякий раз, когда он немного менял направление, Алексею приходилось стремглав лететь в ту сторону, куда этот таежный корабль указывал своей кормой. Сплошная наледь мешала двигаться быстро: снег под лыжами проседал в воду, Алексей выписывал зигзаги на этой хляби. Дыхание стало свистящим. По всему было видно, что если погоня будет идти так дальше, то догнать зверя можно будет не ближе финской границы, и Алексей вспомнил о привязанных у избушки лайках; он подумал, коль долго будет длиться погоня, несчастные животные его не дождутся и подохнут, да и сердце не выдерживало гонки. Он решил на время бросить преследование, свернул к куче плавника, развел костер. И вот что было странным и удивило: лось тотчас заинтересовался кустиками ивняка, что торчали из снега, то есть стал обгладывать замерзшую растительность небольшого островка. Алексей повесил сушить на посох мокрую от пота штормовку и поддевку, подставлял огню спину и ел обед, что взял с собой. Вспомнил, как рассказывали, что гончая собака после двух кругов гона может съесть зайца вместе со шкурой и потрохами, Алексей подумал, что сам напоминает гончую собаку. «Где та гончая? — шутил он, разговаривая сам с собой, — я бы съел тебя сейчас вместе с зайцем в брюхе!.. Это затянувшееся преследование не иначе проделки той бабки с Холы: это она меня уводит в сторону».

И точно: Хола была далеко позади, и, как считал Алексей, бабушка достаточно далеко увела его от своих владений и решила остановить сохатого; Алексей шел к нему не спеша, был уверен, что охота пойдет по-другому. «Теперь, — думал Алексей, — бабка позволит добыть лося. Сейчас тому не уйти, даже если стрелять не глядя». Алексей подходил очень спокойно, наблюдая, как животное мирно обламывает мерзлые концы веток. Он свернул в сторону, чтобы удобнее было целиться, поднял карабин и свистнул, чтобы зверь повернулся и подставил под выстрел лопатку. Свист словно бы возвратился с ветром и полетел туда, откуда они с лосем пришли, — на Холу; сохатый не услышал и не повернулся, то есть по-прежнему подставлял зад. «Моя избушка далеко — сколько дней понадобится, чтобы вывезти этот гуляш по наледи? — стал рассуждать Алексей, заслоняя лицо от ветра и ожидая, когда бык повернется сам. — И что плохого сделало мне это животное? Не убивать же его ради части туши… Но опять-таки лицензию оправдать надо…» Алексей поднял глаза: лось размеренной рысью убегал, закинув уши назад, он был далеко и уже трещал ивняком на берегу. А с того берега, где была Хола, на реку спустилась росомаха — это она напугала сохатого. Вот так первый раз бабушка увела Алексея от Холы.

Возможно, когда-то очень давно люди столкнулись с коварством Холы: узнав неудачу, уже не ходили туда. Быть может, поход на Холу, как бывает на промысле, окончился слишком печально, кто-то пропал без вести. Два слова «худая река» стали тавром, и кето, чуткие дети природы, не преминули последовать предупреждению, таящемуся в двух словах, ставшему законом. Следовать велениям природы — это ли не один из главных законов для живущего? Хола даже стала рекой поклонения. Кето проплыли мимо Холы — Алексей пошел на нее. «Умный в гору не пойдет — умный гору обойдет!» — вот еще одно толкование этого закона, но всегда существует множество и других толкований, когда дело касается человеческих индивидуальностей: здесь каждый по-своему демонстрирует возможности характера. Река стала тотемом, а этот человек свои отношения с Холой рассматривал примерно так: «Мне ли бояться бабушки? Я ведь не слаб. Есть ли причина сдаваться? Хола нужна мне, а хотя бы и кому другому, что — уступать?!» Конечно, это не гибко, это совсем не по правилам таежной жизни, — там требуется умение следовать диктатам времени и случая, более всего нужны терпение и чуткая реакция на изменения в окружающем мире. Так приспосабливается все: и трава, и зверь, и дерево. Покорись законам окружающего мира — и ты будешь существовать, а может быть, и преуспеешь! Алексей считал, что разумно диктовать свое и не сдаваться — выбор тяжелый, рискованный, но достойный человека, высокий.

Он был достаточно опытным таежником, даже настолько, что, вполне зная, что нарушать таежные законы нельзя, рискнул нарушить еще один закон: «Не отправляйся в неизведанные места один».

Напарник его в это время настораживал капканы у другой их общей избушки, в двух десятках километров от Алексея. Промысловый сезон был тяжелым, и надо было уходить далеко и расставаться надолго. Они назначили друг другу контрольные сроки свиданий на случай болезни, иначе говоря, по очереди проведывали друг друга раз в одну-две недели, так диктовали особенности промысловой работы; как говорят старики в этом краю: «За белкой хоть впятером промышляй из стана, а за соболем широко ходить надо!» Их древнее дело мудреное. Конечно, есть и общие законы таежной жизни, но каждый трудился, опираясь и на собственные знания, силы, наклонности, веру в удачу.

Для людей (в деревне на Енисее) любой из них отвечал за здоровье и жизнь другого, и для того, чтобы в случае несчастья напарник не был виноват, записки со сроками встреч писались так, чтобы вообще никто не был виноват: контрольные сроки встречи оговаривались, а дату на бумаге каждый ставил более позднюю, чем условленная, — такой маленькой уловкой каждый брал полную ответственность за свою жизнь на самого себя.

Каждый из них всегда мог рассчитывать на помощь другого: «Тут меня прикрутило, парень, — говорил Гришка, намекая на необходимость помочь в деле, — надо бы то-то и то-то…» «Я взялся делать то-то и то-то, одному вот не сила», — когда надо, намекал другой, избегая прямой просьбы, — желание каждого обычно выполнялось. Любой из них мог надеяться на товарища в случае болезни или травмы, если они и находились в нескольких десятках километров друг от друга. Если что случится, знал тот и другой: помощь придет, надо только продержаться до срока. Живущие среди людей, хоть и временно оторванные от них, они могли рассчитывать при содействии напарника и на помощь из деревни. Но каждый не забывал, что можно прибегнуть к ней лишь в самом крайнем случае, — такая философия выработалась для тяжелых случаев жизни.

Одному из них нужна была Хола, и он не стал пользоваться правом напарника: не стал просить идти вместе, не счел необходимым отнимать время другого. Алексей верил в свою силу и знал, что не пропадет, что бы ни произошло: сломается лыжа на морозе, встретится шатун или даже случится вывихнуть ногу, — нет, во всех известных случаях он пропасть не может.

Недвусмысленное предостережение охотников-кето не было препятствием для Алексея. Ему нужна была Хола — и он пошел на Холу.

На этот раз он собирался тщательнее. Чтобы быть свободным, высмотрел все капканы в районе двух других избушек: на всех путиках, которые расходились и сходились там, где человек варил еду себе и собакам, сушил одежду и ночевал. Потом Алексей возвратился в центральную избушку, снял шкурки с трех добытых белок и единственного за этот высмотр соболя; сложил в рюкзак продукты, чтобы их хватило, если придется ночевать, туда же сунул кусок оленьей шкуры: подкладывать под себя у костра; наточил топор, заменил кожаные крепления лыж. Утром он не стал брать собак (в середине зимы, в глубокий снег, они портят лыжню, когда ползут сзади), привязал их у шалашей из пихтовых лап, засыпанных снегом и больше похожих на темные норы. Он написал записку напарнику: «Ухожу на три дня вверх по реке Холе», поставил дату и расписался, придавил записку основанием керосиновой лампы, вышел из избушки, бросил собакам по мороженой щуке, просунул бродни в лыжные крепления и съехал на реку.

Прежнюю лыжню за неделю перемело, и Алексей тянул новый след. Раньше чем через час был возле Холы; он научился узнавать устье издалека по примеченному кусту красной ивы. «Река будет кружить, приятно видеть новые места…» — думал он.

Действительно, большое удовольствие идти по льду маленькой таежной речки: бесчисленные укромные уголки под вековыми елями, ветви которых начинаются у самок земли, причудливые формы коряг, торчащих изо льда, под снеговыми шапками, и вид склоненных над рекой заснеженных деревьев, — это все радует сердце. Звериные следы будят воображение, живо можно представить, как не спеша впереди идет лось и останавливается, поднимает голову и грызет зубами кору осинки. После трудов на капканном путике, когда приходилось иметь дело с холодным металлом, дорога на Холу была для Алексея чем-то вроде прогулки, тем временем среди тяжелой работы, когда не гнетет груз невыполненных дел. Алексей радовался дороге и этому тихому утру. Веселый, он пересек большую реку и подошел к устью Холы.

Снег лежал ровный и чистый, река встречала Алексея искрящимся блеском пышного покрывала. Вот он проходит устье, мнет снег меж неровных стен ивняка. Но что это? Раздался слабый вздох, будто застонало большое больное животное. Алексей почувствовал, что начинает опускаться, — то оседал толстый слой снега под лыжами и погружался, тонул, растворялся в бездне, и было непонятно, что происходит, одна расплывчатая, но быстрая мысль явилась и не пропала: «Это опасно!». И наконец, там, на границе оседавшего под ним белого острова, он увидел разительную черноту: полоса воды открылась, ела снег и становилась шире. И в миг, не сознавая того, что он будет еще предпринимать, чтобы уйти от опасности, не задумываясь, сделал единственно верное: не сопротивляясь, не пытаясь победить опасность, противопоставить ей собственную силу, упал на бок как подстреленный или, на меньшей мере, увидевший, что в него целятся и вмиг понявший, что не будет жить, если не сделает единственно правильного движения. Что случилось— ясно он понял позже.

Он лежал на краю полыньи. Он распластался на кромке, над полыньей, но все-таки на тверди, а его правая нога, то есть весь бродень с привязанной широкой лыжей, была в воде и вода тихонько плыла и груды снега в ней проплывали мимо Алексея и таяли, вода тянула их под лед, и он ужаснулся, по-настоящему поняв только сейчас, что и он мог быть затянут туда тоже.

Алексей лежал и боялся пошевелиться. Кромка держала. Еще он подумал, что на этот раз ушел от смерти, но если льдина все-таки ухнет, его, пожалуй, никто не найдет. Кромка держала пока, он почему-то был уверен, что худшего не случится. Он знал, что его спасло: инстинкт самосохранения и быстрота, и он удивился собственному проворству. Но и теперь опасность не миновала, было желание быстрей добраться до берега, но он не торопился: знал, что торопиться нельзя. Алексей был осторожен, и двигался очень медленно: без спешки снял с себя карабин, положил его в снег и оперся о него рукой; потом он из воды вынул ногу, сгибая ее в колене, дрожа в большом напряжении, освободил из лыжного крепления. Он вытянул ногу на кромку, оставив в полынье лыжу, и так же, не торопясь и вместе с тем делая все быстро, поймал ее стволом карабина и потихоньку вытащил. Теперь предстояло не менее опасное: надо было двигаться прочь, к спасительным деревьям. Чтобы уменьшить опасность, он продвигал вперед обе лыжи, опирался руками о них и о карабин, полз к берегу, а берег был всего в пяти метрах, рядом… Когда опасность была позади, он встал, выпрямился и поднял попавшую в воду ногу так, чтобы стекла вода из-за голенища.