Чтение онлайн

— В хорошую погоду две машины не смогут перевозить все подразделения экспедиции сразу— придется еще ждать…

— Что тебе надо? — прервал он меня.

— Нужен другой транспорт.

— Вездеход там не пройдет! — с раздражением ответил он. — Аэрофотоснимки я видел…

Он приоткрыл рот, сморщил нос и провел короткими пальцами по губам.

— Да, — сразу согласился я, — на плато рельеф сглаженный и стланик невысокий, но от моря подъемы крутые, долины рек и больших ручьев покрыты лесом, но по ним можно продвигаться с вьючным транспортом. Можно делать переходы и в плохую погоду.

— Ты хочешь брать оленей?

— Хоть оленей, хоть лошадей. Аренда обойдется экспедиции недорого.

— А что говорит начальник партии? — вдруг спросил Сухоребрый.

— Начальник партии сказал: «Зачем тебе нужны эти коняки?» — рассмеялся я.

— Может, он правильно думает? Раньше никто из нас в этом районе не работал!.. Они с голоду подохнут.

— Здесь, в Охотске, есть дед шкипер, он не раз плавал к полуострову. Он говорит, что через дней десять в поймах речек трава появится… Мы бы смогли передвигаться по долинам, а к сигналам подниматься с теодолитом и маленькой палаткой. Вертолет нужен будет раз в месяц или полтора — привезти продукты, изыскатели якутских предприятий в этих местах используют вьючный транспорт…

— Ну хорошо, — сказал Сухоребрый недовольно. — Арендуй, если уговоришь начальника партии. Смотри, чтобы они не подохли…

— Ладно, — сказал я.

Нужно было попробовать арендовать оленей. Испросив разрешения, я вылетел самолетом в противоположную от Охотского моря сторону: вверх по реке Охоте, в поселок Арку. Но всех рабочих оленей там арендовали другие экспедиции, еще три месяца назад, и с оленями ушли проводники. Они заранее повели связки в Якутию, куда-то к вершине Индигирки. До начала сезона им нужно было пройти шестьсот километров. В селении Арка солнце садилось в полночь за гору на той стороне реки Охоты. Через полчаса небо опять светлело: шла середина июня. Течение здесь было стремительное, среди ночи воронки на воде, плавник в уловах и другой берег Охоты были видны очень хорошо. На следующий день я возвратился в Охотск.

Нам нужно было четыре или три лошади, никак не меньше трех. Мы арендовали их на рыбном комбинате поселка Иня. И это хорошо: Иня ближний к полуострову поселок. Когда начальник партии сообщил по радиостанции, что рыбный комбинат дает в аренду лошадей и вьючные седла, я обрадовался, но радость была преждевременной: нам дали всего двух лошадей.

Мы вылетели в Иню: нас трое и собака, и с нами снаряжение. Ветер гулял, и вертолет бросало. Облака шли низко, металлическая стрекоза то погружалась, то выходила в просветы между ними, и тогда внизу были видны безлесные холмы. Цвет холмов — изжелта-серый, тундровая поверхность казалась выжженной. Кое-где то узкими полосами, то рваными пятнами лежал снег. Ближе к морю пятен было меньше. Старая лайка привыкла летать, ее не тошнило, когда машину бросало к земле. Она терла передними лапами то одно, то другое ухо и переползала. На море у поселка Иня льда не было.

Когда туман садится, это значит, что погода будет хорошая. Он опускается крупной моросью, и после может выглянуть солнце. Несколько дней и ночей в поселке Иня туман с моря плыл и плыл бесконечно.

Черный с белой рубкой маленький траулер по другую сторону каменистой косы в заливе касался носом пологого берега. С разгона он немного заехал на сушу — носовая часть с фальшбортом выглядела слишком высокой, а корма — низкой. Набегала небольшая волна, корма поднималась и опускалась, сталь терлась о гальку. Траулер с выключенной машиной покачивался, на берег с фальшборта сбросили узкую деревянную сходню, и она шевелилась; рядом с траулером, бортом к берегу, плавал желтовато-белый, с высокими бортами кунгас. Его построили недавно, наверное, перед самой путиной, — это было грубое сооружение. Остов сколочен из толстых неструганных брусьев, борта — из толстых неструганных плах; он несообразный: короткий и широкий, и корма широкая; весь из сырого материала. Кунгас тоже терся днищем о гальку, в нем перекатывалась вода, и мы хотели погрузить в него лошадей.

Капитан стоял в рубке и смотрел из проема раскрытой двери. Он громко ругался. Это был неплотный человек с маленькой головой и сердитым лицом, одетый в поношенную, но сохранившую красивые линии форменную одежду. Он очень хорошо умел ругаться. Прилив заканчивался. Надо было выйти из залива, пока вода не начала спадать, но лошади не хотели подниматься по настилу из плах. Капитан кричал, что если прозеваем прилив, то траулер в море не пойдет. Мы старались, как могли. Мы тянули и погоняли изо всех сил. Они смотрели на кунгас, выкатывали глаза— и храпели. Стоило лошади поставить копыто на настил, как она взвивалась, несла вдоль берега— и вдвоем удержать ее было трудно. Так повторялось много раз.

Справа, близко от нас и чуть дальше, сквозь туман было видно, как из самоходной баржи и шлюпки с надстройкой носят бочки и ящики. Два небольших судна, подымая волны, быстро прошли мимо к выходу из залива. Лошади ржали и не покорялись. Мы хлестали их и тянули за недоуздки. Наша старая черная лайка, привязанная у накрытого брезентом снаряжения, рвалась к ним: все время лаяла, припадала животом к земле и дергалась на поводке.

Мы пробовали надеть лошадям на головы мешки, но из этого ничего не получилось; они бились еще сильнее. Та лошадь, что повыше, разбила о настил переднюю ногу. Рана была глубокой, и кровь текла очень сильно, но никто не стал перевязывать: не было времени. Капитан злился, и злость его была яростной. По всему видно, он не шутил, когда кричал, что не будет буксировать кунгас, если пропустим самый верх прилива. Мы не знали, что предпринять еще. Георгий Андреевич сказал, что надо им закрыть глаза щитками. И стал вырезать эти щитки из куска толя и пришил проволокой к недоуздкам.

Широченные брюки зеленого противоэнцефалитного костюма сидели на нем мешковато, и ткань под ветром прижималась к костлявым ногам, как к ходулям, — эти костюмы на всех сидят мешковато. Он сказал, что нужно попробовать первой вести старую лошадь. Мы принялись ее погонять и кричали громко; все закричали еще сильней — и она пошла. Серая лошадь вдруг побежала наверх с отчаянной решимостью и прыгнула на кунгас, как в пропасть. Так же быстро побежала и другая, она чуть не столкнула Георгия Андреевича в воду. Кунгас качался: лошади не хотели стоять в нем, вертелись, разбрызгивали воду. Они прижимали уши, намереваясь выпрыгнуть за борт, — их привязали головами в нос кунгаса. Мы перенесли снаряжение и продукты на траулер и перевели собаку. Сходня была шаткой и гнулась под ногами. Траулер отошел, все смотрели назад: за кормой кунгас отворачивал нос от берега.

Трос от кормы натягивался и опять провисал, окунался серединой в соленую воду. Траулер вышел из залива и взял курс на полуостров, сзади поверх белых бортов кунгаса видны были спины, пригнутые головы лошадей.

Волны открытого моря подстерегают, они идут бесконечными цепями и набрасываются одна за другой. Все судно трясет от работы машины и этих ударов. Капитан за штурвалом на вахте, у него маленькие кисти рук. Кунгас дергается и сильно рыскает. Траулер тоже отклоняется от курса то в одну, то в другую сторону, боковая волна его раскачивает. Стрелка кренометра показывает 15–20 градусов. По левому борту, где-то в тумане, устье Ини, ветер с моря встречает течение реки, и валы здесь большие. Они бьются друг с другом. Видно, как крупы лошадей бросает то к одному, то к другому борту. Капитан время от времени тоже оглядывается назад.

Мне кажется, он хочет, чтобы кунгас перевернулся. Я чувствую, стоя рядом: он рад будет, если лошади утонут. Он ждет — и поэтому оглядывается. Он не берет мористее, чтобы уменьшить бортовую качку. Захватывает тревога, но я стою без движения и ничего не говорю, сейчас ничего нельзя сделать. Не очень нравится положение, когда ничего нельзя сделать, самый последний из вариантов — довериться удаче. Кунгас сзади — безмозглое животное, он безвольно тащится, ему все равно, в какую сторону двигаться, нормально плыть или перевернуться — то есть, плескаться вверх дном с привязанными за головы лошадьми, пьющими это море.

Капитан ругается. Я не могу понять, откуда эта злоба к траулеру и лошадям, ко мне — мы не были знакомы до погрузки. Он ругается с большим удовольствием, ни к кому не обращаясь, время от времени взвинчивая себя этим.

Капитан не отвечал, где складывать снаряжение, и не говорил, где быть во время рейса. Мы спрашивали об этом, прежде чем ступить на палубу, считали обязательным делом спросить: каждый знал, что все, за исключением команды, — пассажиры; с ним рядом я молчу, и от этого он злится еще сильнее. Пожалуй, ему хочется ударить меня или кого-нибудь другого, и если бы он решился, ему стало легче: бешенство достигло бы высшей точки и пошло на убыль. Я стою слева, прислонясь плечом к двери, рассматриваю море, размышляю и вижу, как время от времени белеют суставы на пальцах, которые сжимают ручки штурвала.