Чтение онлайн

Одежда промокла от снега, и нужен был большой костер. Я накормил собаку из котелка сладкой водой с галетами. Старому псу, отцу щенков, я тоже дал одну галету: «Дней пять назад, в то время, как твоя подруга рожала, ты тазик каши съел?..» — спросил я, и сам ответил за него:. «Съел! Тогда была паника, ты воспользовался этим. И теперь нечего смотреть прожорливыми глазами!» Мы с ним беседовали. Глеб сидел на лежанке, клевал носом, двумя руками поджаривал на огне портянку.

Ветер стихал, звезды были чистыми; период ослабления морозов заканчивался.

— Глеб, — решил я поговорить, когда он пытался зажарить подошвы бродней, — такой метод тебе не под силу. Тебя ненадолго хватит. Диссертацию можно написать, не выезжая из биостанции, а тушки, дневники и зобы принесут профессиональные охотники. Нам так бы дойти, а ты пополз по следу. Тебя, парень, хватит на немногое.

— Так-так… Одному, конечно, все не сделать… но, по-твоему, как надо: «Эй, меньшой, скажи меньшому, пусть меньшой меньшому скажет, пусть меньшой козу привяжет!» Дневники-то, конечно, принесут, но это еще не все. Если я не захочу ходить — и у тебя будет мало охоты. Никто не захочет… — Он засмеялся. — Вся наука пойдет вбок… Через двести миллионов лет, когда солнце начнет гаснуть, — все перемрут, как мамонты, потому что не будут готовы…

Он продолжал, но не очень долго. Он вспомнил, что глухари потребляют биомассу, накапливающуюся благодаря солнцу, такую обыкновенную, как хвоя, и они ее перемалывают в желудках камешками с галечниковых россыпей.

— Глеб, — сказал я позже, — если мы задержимся в тайге больше чем на сутки, то о нас скажут: «Наука, ты их уже не бойся. Они тебя больше не тронут…»

Когда лежишь на хвое и в полусне подставляешь один бок горячему огню, а другой — морозу и мозг продолжает работу, — вся научная работа представляется чем-то вроде тяжелой нарты, которую надо тащить наверх, и остановиться тебе нельзя, иначе она поползет назад или вбок, тогда, через тьму лет, когда солнце начнет гаснуть, его дети и мои — все мы перемрем, потому что не будем готовы.

Утром мы потащились сначала просекой — она уходила влево от направления в деревню, и надо было сворачивать. Ближе к Енисею шли березняки и осинники. Полозья очень часто подрезали лыжню, и нарта валилась набок. Снег уже не шел, во второй половине дня мороз стал забирать. Иногда на ходу я оглядывался и смотрел на собак и на Глеба. Соски у лайки на белом выглядели очень красными, Глеб — очень усталым. Я старался смотреть пореже: опасался, что оглянусь и кого-то из них не увижу. Так я считал, но это было не совсем верно: на собак-то можно было надеяться, а на него? Не очень.

Ноги идут, хоть и устал, а лыжи — свинцовые, и плохо, что отказывает сердце. Мы заваривали на стоянках чай как можно крепче и бросали в кипяток масло. Было ясно, что если с Глебом что-нибудь случится, тогда придется туго: ночью мороз будет опасным. Я брел и, чтоб меньше уставать, вспоминал все приятное, что со мной бывало. Время шло быстро, а останавливаться хотелось все чаще. Глеб хотел взять лямку нарты — на ровном месте он смог бы тянуть ее по следу широких лыж, — но я опасался, что здоровье совсем изменит ему. Потом, когда осталось идти немного, можно было поменяться, он надел лямку, я надел его рюкзак.

Появился и словно проплыл мимо пень под снежной шапкой — мы вышли на лесосеку за деревней. Дорога была накатана трактором, хлыстами, которые он тащил.

Мы запрягли в нарту обеих собак, положили поверх груза рюкзак и лыжи — и ногам стало легко, и нарта скользила легко.

Я останавливался в избе лесника Василия, — по вечерам лесник уходил в клуб играть на бильярде, — нас встретила его мать. Мы узнали, что рейсовый самолетик в деревню, где у биостанция, полетит завтра, если будет летная погода. Хорошая погода, по всему видать, будет.

Мы подались к врачу со щенком. Глеб ослаб, но захотел идти тоже. Было поздно, девушка-врач была дома, она согласилась полечить малыша, мы втроем пошли в амбулаторию. Щенок не умолкал трое суток, не ел ничего — столько сил в маленьком тельце. Я не хотел убивать его — если сделать это, будешь думать, что убил лучшую из собак. Врач предприняла, что можно: сделала укол и дала таблетки.

Глеб сказал ей, что ему тоже нужна помощь. Он говорил и улыбался — мы втроем улыбались. Я не догадывался, что он не шутит, она тоже ничего не поняла: его слова могли быть нехитрой шуткой. Глеб добавил, что в животе дыра и показал на нижнюю часть живота. Он пояснил, наконец, что разошелся шов аппендицита, и принялся раздеваться. Рана была припухшей, но кровоточила мало. Женщина промыла рану, стянула брюшину и заклеила шов пластырем. Я помогал держать кожу так, чтобы разрез сошелся. «До больницы продержится!» — сказала женщина. Она прокипятила шприц и сделала укол в мякоть сзади.

Я нес щенка за пазухой.

— Что ты молчал? — спросил я у Глеба, он дернул плечами, хотел сказать что-то — и промолчал.

Мать лесника, тетка Шура, насильно поила щенка горячим молоком и говорила, что он выживет. Он стонал совсем тихо, не. хотел остановиться, будто бы мог знать, что не будет жив, если перестанет. И точно: как только затих — умер.

Глеб умылся, разделся и лег на кровать.

Собака лежала со щенками на дорожке возле печки и не шевелилась. Я смазывал соски подсолнечным маслом, два щенка между лап спали; я лечил ее и слушал радио. В это время открылась дверь, с клубами морозного тумана вошел мой приятель-охотник — кето Яша — мужчина маленького роста и веселый человек.

Он ведет промысел с женой, остальная часть семьи в это время в интернате. Остальная часть — это шесть девочек. Ему нужен был сын в напарники на охоту, и они с женой хотели сына, но каждый раз заполучить парня не удавалось, и каждый раз они ругали друг друга, разбирались, кто больше виноват, что идут одни девочки. Так и шло, а пока жена ходила в тайгу вместо напарника.

Я раньше не знал в этой деревне никого, надо было в нее выходить, и один старик из поселка Мирный сказал, что можно переночевать у Черных Яши, его изба в верхнем конце, я пришел усталый. Утром, когда проснулся, увидел, что на другой кровати спят дети и еще на одной кровати — дети, а он с женой — на полу. В следующий раз я остановился у лесника. Всем в деревне надо было говорить, почему я перестал останавливаться у Яши.

Я приходил к ним в гости каждый раз, если было время до рейсового самолетика, который мы с Глебом сейчас ждали. А теперь Яша пришел сам. Он стал звать в гости:

— Айда ельчиков жареных есть?

— Это можно…

Я сказал, что со мной напарник, и показал на кровать.

Яша подошел к кровати и стал теребить одеяло.

— Слушай, — сказал он, — айда ельчиков жареных есть!

Глеб убрал одеяло с лица.

— Не могу, — ответил он, — болею… Живот болит.

Яша засмеялся, он был навеселе:

— Слушай, на той неделе из Подкаменной Тунгуски самолет садился, какая-то девочка в вашу деревню прилетела. Народ говорит — твоя баба. Ма-а-аленькая такая синица твоя жена. Ай-ай!

Такая птичка как зимой терпеть будет?.. Айда ись. еда стынет!

Глеб взглянул на меня и еще раз сказал, что болен. Тут-то он обрадовался — пустился с шутками объяснять, что у него в животе дыра.

— Снег бродный — зачем шел? Ждать надо. В такую погоду кто далеко ходит?! — Яша захохотал. — Теперь дыру лечить надо. Немного лечить— можно!..