Сын человеческий
Шрифт:
22 сентября
С каждым днем огненное кольцо теснее сжимает нас. А над нами все то же раскаленное небо. Оно словно рассол, который неумолимо сочится сквозь голые ветки. Даже под деревьями нет тени, где можно было бы укрыться.
В ожидании воды люди жуют волокнистую мякоть кактуса, несъедобные луковицы какого-то растения или обжигающие язык корни агавы. Но теперь и эти «яства» не утоляют жажду. Наоборот, нас мутит и подташнивает, от рвотной судороги сотрясаются прилипшие к спинам животы. Я видел, как солдаты жадно подбирали корни, не дожеванные другими. Их лица выражали тупое удовлетворение поживой, словно им посчастливилось раздобыть бог весть какое лакомство. Некоторые иначе стараются поддержать скудеющие силы — терпеливо мелют зубами бархатистые цветы агавы, освежаясь пенистой жижей собственной блевотины. К четвертому дню этого поста обезумевшие от голода солдаты принялись грызть мягкие куски кожаной амуниции. Ясно, что таким чарки не наешься.
23 сентября
О нас забыли. Даже неприятель больше не высовывает носа, не досаждает нам, не подкидывает мертвецов и их солдатские фляжки, не собирается разом с нами покончить. А между прочим, именно теперь это ему удалось бы без особого труда. Тот, кто попал к нам в плен, перестал быть нашим противником. Пленные ничем не отличаются от моих солдат: нагие живые трупы.
Глядя, как они локоть к локтю покорно дожидаются смертного часа, я вспоминаю о том одиноком водоеме с поросшими тростником берегами, невозмутимо существующем на ничейной земле позади Боке-рона. Нам уготована участь осажденной крепости. Здесь мы в миниатюре воспроизводим эту осаду, с той только разницей, что парагвайцы и боливийцы загнаны в один мешок. Мы заарканены судьбой и слепо противимся безликому врагу, для которого все мы одинаковы.
Высылать новых разведчиков больше не имеет смысла.
Мы потеряли всякую надежду на то, что придет автоцистерна с водой, равно как и отчаялись в возможности выбраться из этого окаянного ущелья, которое так остервенело обороняем. Даже самый здоровый из нас делает каких-нибудь сто шагов и валится, будто сраженный молнией. Кремнезем высосал из нас последние капли пота, осушил слезные железы. Тот, у кого в мочевом пузыре еще есть моча, может считать, что ему повезло. Этим «напитком» здесь оживленно торгуют. Зажав в руке фляжку, «Вифлеемский младенец» ползает от одного солдата к другому, но никак не может раздобыть живительной влаги в обмен на жалкие остатки солдатского пайка: две полусгнившие, затвердевшие галеты. Он в ярости швыряет их в кактусы и, опустившись на колени, как безумный, роет ногтями песок, прячет голову в ямку и замирает в ней, словно гильотинированный, сотрясаясь всем телом от судорожных рыданий. Да, за эти несколько дней мы превратились в неандертальцев. Спасти нас может только чудо, но в этом уголке проклятого богом Эдема забыли, что такое чудеса.
От мух стало разить аммиаком. Быстрые, зеленые, зеркально-ртутные насекомые помогают нам совладать с оцепенением, в которое все мы погружены. Одна из этих липучих тварей вот уже несколько минут мельтешит у меня перед глазами, сверкая, как пучок солнечных лучей. Я ловлю ее на лету, но в моей руке — только золотой крестик, висящий на цепочке.
24 сентября
Ветер унялся. Защищенная переплетом ветвей, зыблется извечная белесая сонная пыль Чако и обнажает трещины, избороздившие ноздреватую котловину, дыхание которой испепеляет наши легкие. По ущелью разлит ржавый призрачный свет, тусклый и безжизненный. Мы во власти возрастающего отупения, наши мысли чахнут и исчезают. Контуры предметов сплюснуты и размыты. Мы задыхаемся от вони, тонем в мутном одуряющем мираже. И только страданиям нет конца. Они на редкость живучи.
25 сентября
Снаряжение, оружие, боеприпасы валяются как попало. Временами я перестаю их видеть, потом вижу снова, но уже в другом месте. Это я, наверное, закрываю и открываю глаза, бессознательно ворочаясь с боку на бок. В ушах непрерывный звон. Нижняя челюсть как из свинца, язык распух и одеревенел. Мне кажется, что во рту — целый муравейник. Галлюцинации берут меня в кольцо. Вспыхивают, гаснут, и никак от них не избавиться. Огненные жала буравят мне череп; от жгучего холода стягивает руки и ноги, словно они опущены в глубокую яму со льдом. Только что мне померещилось, будто за ветками теплится толстая свеча. «Дьявольщина! — подумал я. — Что это? Заупокойная месса по мне?» Но никакой свечи нет и в помине: на стволе автомата горит темное солнечное пламя. Не хочу больше думать вслух. Какой у меня странный голос! Голос мертвеца.
И вдруг ущелье заискрилось зеркальной гладью, только почему-то не видно зеленых берегов. Передо мной озеро Исла-Пои. Оно соблазняет меня, приманивает, поблескивает меж наполовину срубленных, отражающихся в воде деревьев. И все это рядом с моим окопом!
Точно завороженный, я ползу к нему и зарываюсь головой в его теплые воды, стараясь подольше насладиться темной, сладостной глубью, но тотчас же задыхаюсь и, вырвавшись из водного плена, выплевываю грязь и землю. Озеро лопается, как мыльный пузырь. Временами я переношусь из ущелья туда, где был прежде, вижу себя ссыльным на островке. Я болтаю с Хименесом, а на его плече сидит попугай, спрятав голову под крыло ослепительной голубизны. Порой в памяти всплывают картины далекого детства и отрочества. Вяжущая мякоть кактуса заставляет меня снова почувствовать вкус сосков Дамианы Давалос и вспомнить ту удивительную ночь среди развалин, когда я теребил губами ее грудь и пил молоко. А то вдруг на бескрайней равнине появляется сгорбленный старичок Макарио Франсиа. Он несет мне воду в ладошке. Скорей, скорей… Вот он уже рядом, я тычусь ртом в протянутую сухонькую ладонь, но касаюсь только черной дыры, выжженной на руке украденной унцией…
26 сентября
Теперь уже трудно отличить живых от мертвых, — разве что последние еще более неподвижны. Сначала мы их хоронили, но теперь бросили. Излишняя роскошь. Мы даже принюхались к трупному смраду. Ведь это гниют наши тела. К утру умерли еще трое. У кого достанет сил стащить их в яму и забросать землей? Они лежат в зарослях спокойно и невозмутимо, вздувшиеся, обезображенные. У окопа валяется мой денщик. Его посинелые губы странно искривлены, на лице — печать смерти. Он скалится, обнажая обмазанные землей зубы, и скрюченными пальцами протягивает мне жестяную фляжку.
Зеленые мухи заползают ему в ноздри и снова вылетают на волю. Иногда какая-нибудь муха, неотвязно жужжа, начинает кружить надо мной, — она разведывает, жив я или умер. Думаю, ее бесит мое упрямое противоборство смерти. Но не мне тягаться с этой мухой в долготерпении. У нее времени много, гораздо больше, чем у меня. Другая муха устроилась на листке из записной книжки. Между строками за ней протянулся влажный след, но не успел я и моргнуть, как он уже высох. Потом она села на тыльную часть руки, вперила в меня глазки, покрытые несметными фасетками. Я понимаю, что от них ничего не утаится. Муха знает обо мне больше, чем я сам. В этой капельке вулканического стекла гнездится память всего мира. Она испытующе глядит на меня, носясь гигантским радужным многогранником глаз, в которых отражается все ущелье, и сучит волокнистыми ножками, каждая из которых может причинить мне такую же боль, как укус гремучей змеи. Зачем я отгоняю эту муху? Она все равно не отвяжется и будет приставать. Она точно ноготь, бередящий затянувшуюся рану до тех пор, пока оттуда не брызнет кровь. Как много этих мух. Миллионы, а может, и больше. Вся котловина гудит, словно гигантский улей.
27 сентября
Мне не положено терять рассудок. Ведь я еще командир и должен разделить судьбу своего последнего солдата.
Нечеткие силуэты дрожат передо мной, точно языки пламени, теряющиеся в этом бескрайнем огненном мареве. Сквозь жужжание мух, от которого у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки, пробиваются стоны и предсмертные хрипы умирающих. Происходящее похоже на кошмарный сон. Я напрягаю последние силы, судорожно цепляясь за остатки разума и за жалкий огрызок карандаша.
Мне все труднее держать его в руках. Можно подумать, что я пишу стволом обугленного дерева. Огрызок то и дело выскальзывает из пальцев, и я долго шарю вокруг, прежде чем нахожу его.
28 сентября
Эта белая смерть — ненасытная шлюха. Она незримо и неотступно кружит повсюду. Смерть залегла между трупов и, набрякнув от зноя и тишины, стережет нас. Желтое, помутившееся от желания око смерти маячит в густых зарослях. От нее приторно смердит. Мы чувствуем, как она склоняется над нами, как ее пальцы лихорадочно ощупывают наши простертые тела. Едва она успевает прикончить одного, как принимается за другого, а то и за нескольких сразу, — змеиные глаза придирчиво нас осматривают. Первого она загипнотизировала, второго опутала щупальцами и сжала так, что у него хрустят позвонки.
Предсмертные судороги длятся мгновение, и последний стон замирает на вспухших губах. Никаким целомудрием смерть не умаслишь. Вот она накинулась на моего денщика, совсем еще мальчика. Но им она не смогла овладеть. Я его застрелил собственной рукой. «Вифлеемский младенец» сам попросил меня об этом, чтобы разом прекратить нестерпимые муки. Теперь он уже знает, что делается по ту сторону жизни, и, судя по застывшей на его лице улыбке, ему, видно, там очень весело.
29 сентября