Чтение онлайн

— В пастухи я к вам не нанимался.

— Ираклий! Ираклий! — завопила теща, словно ее собирались резать.

Появился в дверях хозяин.

— Гляди, уходит! — не переставала визжать она. — Вот тебе благодарность! Ты поил, кормил, делу учил, и вот как он тебя благодарит!..

— Уходишь? — тихо, угрюмо спросил Иванцов.

— Ухожу.

— К Тылюдину? Ну давай, иди, он тебя научит крыши красить.

Степан промолчал, связывая в узелок свое скудное имущество.

Иванцов отступил с порога. Губы его дергались, лицо как-то странно кривилось — не то от злости, не то от огорчения. Теша опять завопила, что вот какое мордовское охвостье, даже и спасибо не скажет!..

Степан только улыбнулся — это уже его не касалось, пусть себе говорит, что хочет.

— Замолчите, мамаша! — крикнул Иванцов надсадно. — Замолчите! — И затопал ногами, хотя теща испуганно таращилась на него и молчала. — Господи, как вы все ничтожны! — Плюнул себе под ноги и убежал в мастерскую, к новым чижам и дроздам, которые уже прыгали по клеткам.

Степан забрал узелок и пошел прочь.

— Ну что, Степан, куда путь держишь? — спросил старик. Он сидел на пороге своей сторожки, и закатное солнце блестело на стеклах очков, сползших на самый кончик носа.

— Ушел от Иванцова, ну его к черту, — сказал в сердцах Степан.

— Совсем ушел?

— Совсем. Пускай сам своих гусей пасет.

— А рисовать-то маленько хоть научил?

Степан пожал плечами. Старик подвинулся на пороге.

— Садись, посиди.

Степан сел, развязал узелок и подал старику картонку, где была нарисована с журнальной репродукции лунная ночь.

Старик откинул голову и долго смотрел на картонку сквозь очки.

— Это чего же, сам нарисовал?

— Сам.

— Ага... Это не наше ли болото?

— Нет, это с настоящей картины срисовано.

— А иконы писал?

— Нет, не давал он иконы писать, ну его к черту.

— Чего это ты расчертыхался? Нехорошо.

— Не везет мне в жизни, дедушка, чего делать...

— А ты господу помолись, скорей повезет.

— Я молился, а все равно толку нет.

— Какой ты скорый. Ты хочешь, чтобы тебе сразу после молитвы боженька и счастье дал?

— А сколько ждать надо?

— Про это Он знает, — сказал старик и поднял палец вверх. — Он, понял?

Вверху, в лучах заходящего солнца ярко и грозно блистали золотые купола собора. Черными стрелками высоко в небе скользили ласточки.

— А вот говорят, — сказал Степан, — на бога надейся, а сам не плошай. Это что значит?

— А это значит, что молись, да и дело не забывай, от дела не бегай, терпи, где прижимает, не ропчи, бога не гневи. А ты вот — убежал!.. Убежал — не сплошал, — добавил вдруг старик и улыбнулся. — Ну, куда мне теперь вести тебя, горе луковое?

— А вот есть такой Колонин, к нему отведи.

— Колонин? Чего-то не слыхал я про такого... А к Вижайкину не хочешь? Наш батюшка Симеон его почитает...

— Нету, не хочу. — Степан повесил голову. Можел быть, он забыл, как назвал этого художника Иванцов?..

— Не хочешь... А Колонина, правда, я чего-то среди наших богомазов не знаю, не слышал. Может, из новых какой...

Наверное, забыл. Но не идти же к Иванцову, да он и не скажет. Видно, одна дорога — к брату Ивану...

— А вот скажи, дедушка, как может человек пропадать?

— Пропадать человек, Степа, может от чего хошь. Много всяких незадач в жизни бывает, вот человек и заботится душой, и все у него из рук падает, и все-то ему не мило. Ну, в ту самую минуту черти-то его и укарауливают и искушают слабого человека, нашептывают на ухо всякие-то соблазны. Человек-то и поддается, как наш праотец Адам, слабый, прости господи, человек...

— Нет, дедушка, как у нас в Алатыре люди пропадают?

— А вот также и пропадают, через бесов. — Старик истово перекрестился на купола, уже потухшие, потемневшие.

— А чего они делают?

— Кто?

— Да бесы-то!

— А чего им делать, ясно чего — в кабаки слабых людей за руки водят, вот чего, а там рядом сидят да хихикают — им ведь любо глядеть, как люди душу свою пропивают, бога забывают.

— Может, и он так?..

— Кто?

— А Колонин... Иванцов сказал, что пропадает, а голова, говорит, светлая.

— Погодь, погодь, парень!.. Чего-то намедни городовой Митрофанов сказывал... Колонин, говоришь?.. Художник?

— Художник... — Степан не сводил горящих глаз со старика.

— Ну, ну, вроде так, так...

— А где его найти, дедушка, я к нему хочу.

— Да найти-то его, если такое дело, не трудно, да только чему ты у него научишься? Шел бы ты лучше в ученики к Михайле Алексеичу — первый у нас в Алатыре сапожник и знакомец мой хороший. Через год-другой и сам бы ты человеком стал у такого-то мастера. А то вздумал куда идти! Какому тебя делу пьяница научить может?

— Если плохо будет, я уйду! — стоял на своем Степан. Старик внимательно поглядел на него, удивляясь странной его настойчивости и какому-то болезненно-упрямому, злому блеску глаз мальчика. Он с осуждением покачал головой.

— А вот про бесов-то я тебе говорил, — сказал он холодно и отодвинулся от Степана, — не боишься бесов-то?

— В черту их!.. — воскликнул Степан. — Пойдем, дедушка, найдем Колонина!..

Но старик еще дальше отодвинулся от Степана.

— Вот что, парень, если хочешь, поди его и ищи по кабакам, а меня в это дело не путай. — И стал быстро креститься, невнятно шепча молитву.

— А где я его найду, скажи?

И, прервав молитву, старик быстро, чуждо сказал:

— А внизу на Симбирской, в кабаке Филиппова, где ему еще быть!..

Улица Симбирская в Алатыре считается главной. Здесь много хороших магазинов, трактиров, откуда сейчас слышится музыка, песни, смех, веселый говор сытых, довольных, богатых людей. Здесь то и дело проезжают коляски на резиновом ходу, а на козлах сидят толстые кучера.

Но чем дальше вниз, тем реже фонари, ниже дома, меньше праздного гуляющего люда. А трактир Филиппова — тот вообще в самом конце улицы, в полуподвале, с забранными решеткой грязными низкими окнами, с визжащей на блоке дверью.