Чтение онлайн

Степан проснулся поздно. И еще на полатях он почувствовал запах мяса.

— Что это у вас там? Рождество прошло, а вы варите мясное?

— На завтрак сварили печенку, — ответила Марья.

— Откуда взялась печенка? — опять спросил Степан.

— Думаешь, твоя свадьба пройдет без мяса? Отец зарезал овцу, — сказала Марья.

Вот оно что! Хочешь не хочешь, а свадьбе быть, раз уже овца зарезана. Он лежал и силился вообразить Кресю, но вместо того в глаза лез Саваоф. Как он мог нарисовать так плохо? Неужели это нарисовал он?.. «Креся!» — сказал он, но вместо Креси в глазах появилась Дёля. Он стал вспоминать, как они целовались на крыльце, но вместо того вдруг явилась винокурня, где они впервые обнялись с Дёлей.

— Я не женюсь, — сказал он с полатей.

Марья держала в руках большую чашку с ливером и требухой.

— Чего ты сказал, сынок?

— Я не женюсь!

Чашка выпала из рук Марья, мясо вывалилось на пол. В это время в избу вошел Дмитрий.

— Ты слышал, что сказал твой сын?

— Ничего не слышал. Пока вижу, что ты уронила мясо.

— Я и сама, отец, едва удержалась на ногах. Боюсь, как бы и ты не упал...

Марья без сил опустилась на лавку.

— Мясо оставила на полу, знать, кошке? — сказал Дмитрий.

Она подняла передник к лицу и расплакалась. Дмитрий, не понимая, что случилось, стоял посреди избы, взглядывая то на жену, то на полати, где торчала голова сына.

— Что случилось, Марья? — крикнул он, не выдержав этой неизвестности.

— Что случилось... не хочет жениться!.. Вот чего! — И новый приступ горя задушил ее.

Дмитрий обалдело глядел куда-то в стену.

— Это правда?.. — спросил он.

— Правда, отец, не хочу жениться, — отозвался Степан.

Дмитрий устало и растерянно кинул взгляд на иконы в углу и произнес лишь одно слово:

— Разорил!..

Он тяжело опустился на лавку рядом с женой. Но Марья вдруг встрепенулась, бросила фартук на колени. Глаза у нее сухо и жестко блестели.

— Вот что, отец! — твердо сказала она. — Как задумали, так и будет! А если еще будет некать, возьми вожжи и хорошенько поучи, изгони из него всю дурь. Ты что, не знаешь, как разговаривать с сыном? Не знаешь, как надо его проучить? Кто спрашивает: женить сына или не женить? Подошло время — надо женить! И никаких разговоров!

Дмитрий бессильно покачал головой. Когда он учил сыновей вожжами? Маленьких и то не трогал, не то что сейчас, когда они выросли большими.

— Если у тебя руки коротки, то я достану! — сказала Марья решительно и кинулась к сбруе, сложенной у коника.

Степан как был в одной рубашке и без шапки, так и выскочил из избы, словно ветром его выдуло. В сенях он нашел старые материны опорки и по обжигающему тело морозу побежал к сенному сараю. И не приди вскоре Илька с пиджаком и шапкой, он бы замерз.

— Забрал, мать не видела, — сказал Илька.

— Ты вот что сделай, Илька, собери все мои краски и кисти в мешок, положи туда сапоги и вынеси сюда. Понял? — сказал Степан брату, и зубы у него стучали.

Илька мотнул головой и ушел. Его не было долго. Степан зарылся в сено и сидел там, как мышь, слушая, не идет ли вместо Ильки мать. Наконец Илька принес мешок с красками и ломоть хлеба.

— Мать с отцом ругаются. Мать плачет, — рассказывал он. — Они меня и не видели.

— Ничего, поплачет и успокоится.

— Отчего бы тебе, правда, не жениться? — сказал Илька просительно. — У меня была бы сноха, подарила бы мне рубашку. Ведь у всех есть снохи, только у меня у одного нет... — Кажется, и он готов был горько заплакать.

— Не горюй. Ведь бывают и злые снохи, вдруг бы тебе попалась злая сноха. А рубашку я тебе куплю. — Он перекинул мешок за спину. — Ну, до свидания, Илька. Пойду.

— Куда ты пойдешь?

— Пока в Алатырь.

Степан потрепал по плечу брата и пошел задами на Алатырскую дорогу.

В доме брата Ивана теперь уже не пахло сосновой стружкой и столярным клеем, не валялись по полу чурочки и плашки, а те, которыми еще играл маленький Вася, были уже старые, с отбитыми углами. В доме брата Ивана утверждались другие запахи — запахи чугунки. И хотя брат плотничал и на чугунке, но то была далекая казенная работа, и брат приносил оттуда усталость да вязанку обрезков для печки.

Когда он увидел у себя в доме Степана, не удивился, не обрадовался, ни о чем не спрашивал, точно это и не брат был вовсе, а какой-нибудь всегдашний шкаф, который Вера вздумала передвинуть на новое место. Теперь У Ивана уже отрастала бородка, усы висели, точно мокрые.

Придя в Алатырь, Степан первым делом зашел на Троицкую набережную. Завидя флигель Колониных, он едва удержался, чтобы не побежать. Он даже и не заметил, что дорожки аккуратно расчищены от снега, что около крыльца и у сарая — клетки с дровами, сложенные хозяйской мужской рукой, так непохожей на руку Колонина, тем более — Елены Николаевны.

И правда — когда он ступил на крыльцо, из дверей навстречу вышла незнакомая женщина.

— Ты к кому, парень? — грубо спросила она. — Кто такой?

— Мне нужен Колонин... — сказал Степан. — Или Елена Николаевна...

— Э-э, — сказала женщина, — к Колонину ты опоздал, он уже на кладбище. А Елена Николаевна уехала.

— Уехала?.. Куда? — спросил он.

— Не то в Симбирск, не то в Казань, я не знаю.

Эти спокойные слова обрушились на Степана, как глыба снега. Он посмотрел на замерзшие окна веранды, где они с Колониным рисовали, повернулся и пошел обратно.

И вот теперь, когда брат вынес свой обычный приговор, что на него не надейся, «я тебя кормить не смогу», Степан опять вспомнил, что Колонин на кладбище, а Елена Николаевна уехала, и не нашелся, что ответить Ивану. А Иван, почувствовав, что брату некуда теперь деться, добавил:

— Могу взять тебя с собой на чугунку, а больше ничего не могу...

Теперь Иван курил и табак — после ужина он свернул цигарку, пустил по избе едкий вонючий дым и заговорил опять про свою проклятую чугунку:

— На чугунке сейчас почему работать выгодно? Потому, что со временем можешь получить хорошую специальность, стать кочегаром или кондуктором, а может — и помощником машиниста. Думаешь, я спроста бросил столярное дело? Плохой заработок, потому и бросил. А машинист знаешь сколько будет получать? — кучу денег! Больше его на железной дороге никто не зарабатывает. Так что, брат, пора и тебе взяться за ум. Без дела человек не может жить на свете...

Степан угрюмо молчит. Он не перечит брату, хотя все эти речи он давно знает. Но куда деться? Было бы хоть лето, ушел бы куда-нибудь бродить. Летом можно ночевать и в поле...