Сын идет на медаль
Шрифт:
Шурка оглянулся, услышав лёгкое шуршанье: из-под двери ползла синяя тетрадка. Он подошёл и поднял тетрадку. Из неё выпала записка. В записке было всего несколько слов:
«Не думай, что я совсем уж ничего не понимаю! Ты тоже можешь ошибаться!
Соня».
Вика остаётся одна
Вика стояла у окна, отогнув занавеску, и смотрела на Неву. По Неве юркий катерок тащил огромную, неповоротливую баржу. Вода была серая, тоскливая — осенняя вода!
Вика опустила занавеску, вздохнула и тут же рассердилась на себя за этот вздох.
Ведь в сущности Маша уже давно перестала быть настоящим другом. Даже в кино ходит теперь без Вики. Какая это дружба!
Дружба — это когда всем-всем хочется поделиться и когда никто другой не нужен!
А Маше нужно многое. Ей нужны и её малыши-пионеры, ей нужен приёмник, и литературный кружок, и весь девятый «б» класс ей нужен!
Правда, она тащила Вику и в литкружок, и в Русский музей, и на всякие там экскурсии… Но Вика гордо отказывалась. Она не хотела плясать под Машину дудку; да что такого интересного в этом кружке? А с малышами возиться, как возится Маша, — нет, это уж слишком!
С малышей всё и началось.
— Ну, почему ты не хочешь во второй «б» пойти вожатой? — уговаривала Маша. — Ты посмотри, какие мои малышата прелестные! А до чего активные! На всё отзовутся! Ты даже представить себе не можешь, до чего с ними интересно!
— Нет, почему же — очень представляю! — сказала, усмехнувшись, Вика. — На завтрак в столовую водить — раз… Носы утирать — два. Слёзы — если подерутся — три. Очень увлекательно!
— Иногда с тобою и говорить не хочется! — сказала с укором Маша. — Какая ты бываешь злая!
— Ищи себе другую подругу — добрую! — гордо ответила Вика.
Маша резко повернулась и пошла обратно, к школе. А Вика продолжала гордо идти своей дорогой, не глядя по сторонам и помахивая портфелем.
Разумеется, это была не первая ссора. Ссорились и раньше. И быстро мирились. Маша всегда оттаивала первая. Но теперь… Как будет теперь?
Вика принялась за уроки. Долго не могла собраться с мыслями и, вконец рассердившись на себя и на неподатливую задачу, которая ни за что не хотела решаться, позвонила Тосе и договорилась с нею пойти в кино на семичасовой сеанс.
В конце концов — попутчика она себе всегда найдёт! Одна не останется!
На следующий день Маша на всех переменах пропадала наверху у малышей, а Вика с беспечным видом разгуливала по коридору с Тосей Рыбаковой.
Тосю в классе не любили. Она прибивалась то к одной, то к другой компании, но никогда не удерживалась надолго.
Разговоры с Тосей были совсем иные, чем с Машей.
Прежде всего она посвятила Вику в сложную систему перекрёстных отношений мальчиков — девочек трёх девятых классов. Вика слушала её, широко раскрыв глаза. Как это она до сих пор ничего не замечала?
Но когда Тося добралась до Маши и стала уверять Вику, что Машу видели в парке в двенадцать часов с длинным Геной Барышевым из девятого «в», Вика решительно сказала:
— Враньё!
Она нахмурилась и подозрительно посмотрела на Тосю. Значит, и то, другое, тоже ложь? А она-то верила!
Она отошла от Тоси и разыскала взглядом Машу, долго смотрела на неё — наверно, минуту. А Маша не подняла головы. Она сосредоточенно писала что-то в общей тетради.
Так прошёл этот миг и больше не повторился.
Вика тосковала. Она дошла до того, что написала Маше записку, долго держала её в кулаке, но, увидев, как весело, сидя на подоконнике, Маша болтает с Леной Гуровой, оскорбилась и порвала записку на мелкие клочки.
Самое обидное было то, что Маша обходилась без Вики, видимо, куда лучше, чем Вика без неё. Вика поняла это, увидев Машу в парке с малышами. Они облепили её со всех сторон. Среди малышей она не казалась такой маленькой и невзрачной. Раскрасневшаяся, оживлённая, она выглядела почти хорошенькой, и, во всяком случае, весёлой. А Вика почувствовала себя совсем несчастной. Она высоко подняла голову и прошла мимо.
И в классе у Маши тоже было больше друзей. Когда мальчишки предложили поездку на велосипедах в Парголово, как они уговаривали Машу! Вику никто не уговаривал. Её спросили мимоходом: «Поедешь, Горелова?» — и приняли отказ равнодушно, как будто ничего другого и не ждали… И, как назло, Вике ужасно хотелось поехать! Но для этого надо было, чтобы её очень, очень просили — больше, чем Машу…
— Больно надо! — сказала Тося, неслышно подойдя к Вике. — Мы сами поедем, куда захотим, — правда? — добавила она заискивающе, дотрагиваясь до её руки.
— А у меня велосипед сломан! — сказала Вика громко, чтобы все слышали, — я и не собираюсь ехать!
Она вернулась домой ожесточённая — и тут увидела на столе телеграмму. Отец приезжает!
И сразу все беды показались ей не стоящими внимания. Всё отошло на задний план.
Сколько Вика помнила себя, отец работал на Севере; каждая встреча с отцом была для неё огромным событием.
Мать умерла, когда Вике не было и трёх лет. Её взяла к себе бабушка. А когда отец вернулся с фронта, он сразу уехал на Север, а Вика так и осталась с бабушкой.
…Когда отец, скинув пальто и шляпу, сел, наконец, за стол, потирая озябшие руки, он долго глядел на Вику, потом перевёл взгляд на мамин портрет, висевший над столом, и Вика поняла: сравнивает. Она знала, что становится очень похожа на мать, но не предполагала, что отец будет так потрясён этим сходством. «Колдовство», — пробормотал он, закуривая. Рука его слегка дрожала.
Вика подошла и прижалась к его плечу.
— Вот она, жизнь, — сказал отец, — летит, как курьерский! Давно ли мы гуляли с тобой в садике, и ты, заслышав гудок, прижималась к моему колену и спрашивала с опаской: «А поезды сюда не придут?»
Вика тёрлась щекой о рукав отцова пиджака. От него пахло немножко табаком и немножко одеколоном — запахом отца!
Вика любила эти уютные семейные вечера, когда бабушка и отец, казалось, старались перещеголять друг друга в воспоминаниях о Викином детстве — об её словечках, проказах, выдумках… Особенно хорошо всё помнил отец. Впрочем, он обо всём превосходно рассказывал: и о капитанах траловых судов, которые собирались у него в редакции, как в клубе, и которых нельзя было выгнать оттуда, и о своих сотрудниках по газете… По его рассказам выходило, что он окружён удивительными, талантливыми людьми.